Страница 6 из 29
Я видела, что что-то с девушками не то происходит. Их закрывалив другой комнате и о чем-то уговаривали. Они отказывались. Кричали,говорили, что никогда это не сделают.
Я молчала. Так меня никто хоть не бил и не трогал. Я часто быласонная, вялая, они мне точно что-то давали. Мне уже все равно было,что происходит. У парней всегда много оружия было — и автоматы, ипистолеты, и гранаты. Мой — Шамиль — работал в милиции, поэтому ясначала и не подумала, что он ваххабит. Это потом он мне сталкакие-то книжки давать читать — ваххабитские. Разговаривали они непри мне — то оружие брали и уходили, то что-то еще обсуждали.
Девочки — Ася и Асет — были женами других парней из этойквартиры. Они все чаще плакать стали, но при мне ничего необсуждали. Один раз Шамиль «подарил» меня «главному», ХалидуСедаеву. Наутро Халид что-то про меня сказал Шамилю. После этогоШамиль пришел ко мне, закрыл дверь и сказал, что у него есть дляменя важное дело: какому-то товарищу отдать сумку. Я сразу поняла,что здесь что-то не чисто. Говорю: а почему ты сам не отдашь?
«Нет, — говорит, — нельзя, чтобы кто-то меня видел,как я буду ему отдавать эту сумку».
«А что в ней такого?»
«Не твоего ума дело. Ты просто зайдешь к нему в кабинет искажешь, что для него просили передать. И все».
«А девочки почему плачут у себя в комнате? Ты их тоже просил, аони не хотят эту сумку нести?»
Он разозлился жутко. Сказал, что 5 февраля я должна буду этосделать. Я сказала, что не хочу никому ничего передавать. Онусмехнулся и сказал: «Сделаешь и никуда не денешься».
В тот момент я подумала: убегу. А потом думаю: куда? Дома онименя сразу найдут и убьют. Куда бежать-то?
До 5 февраля оставалось несколько дней, меня возили на рынок запродуктами. Возвращаюсь, а девочек в квартире нет. У меня сразукакие-то предчувствия: что-то случилось. Хожу по квартире, и такстрашно, так страшно! Говорю Шамилю: а куда девочки подевались? Он:уехали девочки, и надолго. А я же знаю, что никуда они несобирались утром ехать, ни словом со мной об этом не обмолвились,молчаливые, заплаканные утром были.
Мне плохо так стало. Я готовлю и плачу. Они, видать, поняли, чтоя начинаю тревожиться сильно, стали давать мне какие-то таблетки —«успокоительное», так они сказали.
Те несколько дней как в кошмаре прошли. Будто бы я спала находу. Голова жутко болела. Я ведь Шамиля раньше любила, он же сомной заигрывал раньше, ухаживал, я ведь думала, что всепо-настоящему.
А этот день — 5 февраля, понедельник — был для меня концом. Учеловека есть день рождения, и он знает, когда он, и празднует его.А я словно знала день своей смерти.
С утра мы ждали того человека, которому я должна была передатьсумку. Его все не было на работе. Шамиль психовал, ругался, мыкружили по городу, и я молила Аллаха, чтобы он подольше непоявлялся. Это же были последние часы моей жизни. Я понимала, что всумке что-то не то, она такая тяжелая была. Понимала, зачем онименя до этого на видеокамеру снимали, просили какие-то словасказать. Что-то про Аллаха. Я уже ни живая, ни мертвая была. Бежатьнекуда. Смерть — и там, и там. Потому я, когда в РОВД зашла,все-таки сумку сняла с плеча и шла медленно, чтобы поменьше народупогибло вокруг.
Иду и думаю: сейчас! Вот сейчас! Интересно, я боль почувствуюили не успею? И что от меня останется? И кто меня похоронит? Иливообще не похоронят — как убийцу. Как страшно, мамочка! Пока ядумала, оно и рвануло. Шамиль в машине взрывчатку привел вдействие.
Такой шум поднялся, крики, нога болит, кровь хлещет из меня. Ноя-то жива! Милиционеры сразу поняли, что, если меня вывезти вбольницу, меня там убьют. Я реву, пытаюсь что-то объяснить. Врачеймне прямо в милицию и привезли. Там меня и прооперировали — вотделении.
Потом перевезли под охраной в УВД, освободили для меня какой-токабинет, кровать поставили, и вот тут я и живу уже четыре месяца.Потом мне сообщили, что Халед — тот, что приказал Шамилю послатьменя, — подорвался на фугасе. А девочек тоже потом нашли —ножом изрезанных, изуродованных. Как мне сказал начальник УВД, их вЧерноречье и в Старопромысловском районе в грязь возле свалкивыбросили. То же самое и со мной было бы, если бы я отказаласьнести сумку. Там же выбирать никто не дает, никто не спрашивает:хочешь умереть и убить других?
Какой выбор? Смерть — куда ни взгляни.
… Когда мы прощались, Зарема украдкой спросила меня:
— А можно я звонить тебе буду? Мне так плохо, даже друзейнет!
Я удивилась, но телефон написала.
С тех пор прошел год, но она частенько звонит мне и пишет.Признаться, мне тяжело с ней о чем-то говорить. Ну какие у насобщие темы?
Я знала, что после того, как ее выпустили из УВД, она уезжала вАстраханскую область — к тетке. Мать ее не приняла обратно — мол,«весь род опозорила». В астраханской деревне она долго не просидела— скучно, делать нечего, все вокруг чужое.
Поехала в Хасавюрт — город дагестанский, но граничащий с Чечней.Устроилась в кафе на трассе. Вроде как — официанткой.
Звонит мне:
— Юля, так страшно, за мной вчера приезжали какие-то люди вкамуфляже, искали меня, так я в подсобке пряталась. Убить,наверное, хотят.
Я ей:
— Зарема, что ты вообще делаешь в Хасавюрте, беги оттуда —в Астрахань, куда угодно. (Еще когда Зарема сидела в следственномизоляторе, ее «возлюбленный» предлагал три тысячи долларовохраннику, чтобы тот вывел ее во двор и дал пристрелить. ВедьЗарема — оставшийся в живых свидетель, всю банду выдала спотрохами, объявив тем самым на них охоту. Сами милиционеры при мненазывали ее «сукой» — за то, что все же собиралась покрошитьстолько народу. Словом, выжившая Зарема имела немало желавших еесмерти.)
Через две недели звонит:
— Юля, знаешь, кто навел тех, в камуфляже, на меня? Мать.Они меня искали, и она сказала, где я. Так и сказала им: «Убейте выее в конце концов и не трогайте нашу семью».
Плачет. Отца родного нет, его — русского, кстати, — убилиеще в начале войны. Мать вышла замуж во второй раз, родила ещеодного ребенка начала «новую жизнь». Зеленоглазая Зарема — какбельмо на глазу.
Потом она стала звонить мне глубокой ночью.
— Привет, ты не спишь?
— Сплю, — честно признавалась я.
— А я нет. Мне так плохо, Юля, так одиноко, — и втрубке раздавался мужской пьяный смех.
Каждый раз она звонила мне с разных номеров, и каждый раз ночью,и каждый раз рядом слышался мужской смех.
Зарема стала проституткой.
Признаться, я понимала, чем дело может кончиться, еще тогда, виюне 2002-го, когда она сидела передо мной, броская, красивая, сокруглыми формами — расцветающий цветок; женщина, отведавшаяплотской любви и уже привыкшая «спать со всеми ними».
Последний ее звонок, месяц назад:
— Юля, мне страшно. Менты ко мне цепляются, забираютпостоянно.
— За что, Зарема?
— Не знаю, за что, — раздраженно, в отчаянии отвечаетона. — Всем от меня что-то надо. Козлы…
— Ты вообще где живешь?
— В кафе и живу. Сплю в подсобке. Еду мне дают. За это иработаю.
— А живешь на что?
Пауза.
— Да вот так и живу…
Я знаю это, да. И знаю, как низко с каждым днем падает эта яркаядевочка. Но что я могу сделать? Остановить падение?
— Я любила его, а он послал меня на смерть. И что теперь?Во что верить? Чего ждать? Смерть — и впереди, и позади, и куда ниглянь, — расплакалась она в трубку.
26 января 2003 года
Мне что удивительно? То, что Заремы не оказалось среди шахидок«Норд-Оста». Такими же точно мыслями поделился со мной одинмилицейский начальник в Грозном.
— Она должна была быть там! Ее просто должны были подобратьдля использования в качестве смертницы: она не очень-то умна,доверчива, ее жизнь уже разбита. Таких они и вербуют.
— Ты знаешь, что она стала проституткой? — спросилая.
— Это было понятно. У нее уже ничего не будет после тогопозора. Хочешь, я попытаюсь угадать, что с ней станет? Ее подберутлюди из джамаата, возьмут в жены, а через пару месяцев отправят насмерть. И она пойдет! Сто процентов даю тебе, что пойдет. Она жебудет женой, частью общины, ее там будут уважать — ведь ее никтоникогда не уважал. И она пойдет — опять под таблетками, опятьбоясь, — но пойдет, чтобы не разочаровать тех, кто в нееповерил как в человека.