Нити

Парень остановился напротив ниши, внимательно вглядываясь в еечерный зев, потом настороженно зыркнул по сторонам, отошел на двашага в сторону, вновь вернулся на прежнее место и — снова уставилсяна нишу.

После перевел взор на Бориса. Взор был оценивающе-прям ивраждебен.

Словно уяснив что-то, одному ему ведомое, в облике копающегося вмоторе человека, кавказец резко повернулся и уже отправилсявосвояси, когда Борис, выхватив перемазанной в масляной копотирукой удостоверение, вынырнул с боку от него, требовательноповедав:

— РУБОП! Ваши документы!

Незнакомец, сузив вспыхнувшие ненавистью глаза, в тот же моментсделал неуловимо короткое движение рукой, и, прежде, чем Борисуспел каким-то образом на это движение отреагировать, ощутил тупойудар сгиба локтя в челюсть и — сверзился на асфальт.

Сознание, на миг помутившееся, тут же прояснилось от блескалезвия ножа, извлеченного противником из кармана брюк.

Лезвие грозно и неотвратимо начало приближаться к поверженномуназемь сыщику, заставив его спешно подтянуться на локтях,отвалившись спиной на бордюрный камень газона, и извлечь из из-подкомбинезона пистолет.

— Брось пику…

В ответ кавказец наклонился над барахтающимся на асфальтенедругом, рука с ножом круто возделась вверх, и когда лезвиедостигло крайней точки замаха, грохнул “Макаров”, упруго дернувшисьв кисти Бориса.

На джинсовой куртке тут же возникло черное пятно, и агрессора,влекомого инерцией пули, отбросило в сторону. Звякнулнож-“бабочка”, выроненный из безвольной руки.

Пав навзничь, кавказец поначалу сосредоточил изумленный взор надымящемся стволе, все еще бдительно направленном на него, затемподсунул ладонь под рубаху, бережно ощупал пальцами живот и после,поднеся окровавленную руку к расширенным в ужасе глазам,прохрипел:

— Врача…

Борис метнулся к рации. Доложил:

— На меня напали, тут раненый…

— Кто напал?

— Да пес его знает…

— Поняли. Сейчас будем. Срубили трех чеченов, наши долларыу них… Номера совпадают.

— А… бабуля? То есть, тьфу, каким образом…

— Выясним, чего ты беспокоишься?

— Чего беспокоюсь? Да того, что у меня тут полутруп исплошные загадки…

— Да выясним!

Когда раненого кавказца в сопровождении оперов увезла “скорая”,Борис занялся задержанными.

Секрет нахождения у них долларов, предназначенных для выкупараритетов, оказался столь прост, что вызвал у Гуменюка приступнервного смеха: в то время, когда он занимался авторемонтнымиработами, а установленная в “Ауди” камера добросовестно фиксировалаприближение к подвальной нише будущих фигурантов уголовного дела,один из сообщников бандитов, находящийся в кустах с противоположнойстороны дома, выбрал с помощью ломика кирпичи из разъехавшейсякладки, прополз узким и темным подвалом с обратной стороны ниши ивыгреб деньги из конверта, после чего уселся в подобравший его“жигуленок”.

Раритеты, похищенные у Вадима, нашлись на квартире одного изграбителей. Возвращать их незадачливому охотнику за прелестнымидамами никто из вымогателей, конечно же, не собирался.

Имя и место проживания чаровницы-подельницы установить неудалось. А тот факт, что в разговорах грабителей якобы прозвучалоимя Советника и обозначились его похитители, оказался, как иподозревалось, блефом, выдумкой многомудрого Вадима, в чем тот сбольшой и явной неохотой, однако признался:

— Вы меня поймите правильно… Оставь я заявление вотделении… В лучшем случае получил бы его обратно. Послепереработки. В виде какой-нибудь упаковки. Сигарет или кефира. А яэти деньги заработал горбом, безо всяких там анекдотов…

Нить оборвалась.

Но единственное, чем себя Борис утешал — событием ликвидацииочередной из орудующих в столице кавказских банд. Хотя почестей отначальства за эту ликвидацию ожидать не приходилось: раненыйчеченец оказался в данной ситуации абсолютно ни при чем, онпопросту дожидался на улице знакомую девицу, проживающую в томсамом подъезде, рядом с которым находилась злосчастная ниша.

Парень попросту отличался излишней горячностью нрава, и неповерил в статус перемазанного продуктами нефтепереработки Бориса,приняв его то ли за психа, то ли — за хулигана.

Тем не менее, районная прокуратура по поводу стрельбы возбудилауголовное дело, и Бориса, согласно правилам, отстранили от дел,предоставив решать его судьбу юриспрудентам.

С одной стороны, правота его была очевидна: инициаторомнападения выступал чеченец, кому предъявлялось служебноеудостоверение; в деле фигурировал нож, а вот с другой стороны —конкретно и жестоко пострадал случайный прохожий, пусть и соскверным характером…

Решив навестить пострадавшего в больнице, Борис застал на выходеиз его палаты пожилого человека с крючковатым носом, загорелымморщинистым лицом, с узловатой тростью и в высоченной бараньейпапахе, смахивающей на тиару.

Узрев в руках Бориса пакет с фруктами, человек в кавказскомголовном уборе вздохнув, произнес:

— Что делают тут в Москва, а? Мальчик по тротуар гуляет, аего за это из револьвер, а?

— Да это я… — горестно признался Борис. —Недоразумение…

— Как ти?! — всплеснул руками благообразныйгорец. — Как нидаразумений?!

— Ну вот так… Он же с ножом на меня…

— У нас… — Кавказец остро прищурился. — Домовойкнига есть… Ми туда всех наш враг пишем…

— Вы вот что, — произнес Борис отчужденно. — Безугроз, пожалуйста. А то мы и домовую книгу перелистаем, и пропискувам поменяем. А теперь извините, у меня священный долг: навеститьбольного.

— Ничего не понимаю я в эта милиция… — пробурчалчеловек гор. — Зачем стрелять, чтоб потом апыльсин по больниценосить? Ничего не понимаю…

ПАКУРО

Прилетев во Владикавказ, Пакуро мгновенно и остро ощутилтягостную напряженность, безраздельно царившую в городе.Провинциальная российская убогость, непобедимо выпиравшая сквозьналет кавказской экзотики и пестрые пятна коммерческих витрин,усугублялась атмосферой всеобщего и постоянного ожидания — если невойны, уже тлевшей по окраинам региона, то изуверского “исламского”террора, гремевшего внезапными взрывами на рыночных площадях,угонявшего пленников в рабство или же беспощадно лившего кровь принабегах, под стать кочевым, на безответные села.

Дремучая и однотонно-черная, как траурное одеяние мусульманки,мораль “истинно правоверных”, грозно надвигалась на Кавказ, неоставляя никаких шансов для тех, кто не входил в ряды и кланы“избранных”.

Просвещенный ислам конца двадцатого века упорно теснилсякинжально бескомпромиссной беспощадностью извращенных средневековыхуложений.

Ярлык “мусульманин” определял для большинства российскогонепросвещенного обывателя стереотип некоей враждебной и чуждойсилы, хотя в такой формулировке несправедливо смешивалисьпринадлежность национальная и конфессиональная. Ведь кто такоймусульманин? Это человек, всецело принявший порядок, установленныйБогом. Гуманист, не должный покушаться на чью-либо жизнь. А темболее — на жизнь своего собрата по вере, ибо скрестившие оружиеправоверные, как гласит коран, неизбежно попадают в ад. И, будьислам античеловечен, вряд ли бы собрал он миллионы сторонников,став мировой религией.

Однако сегодняшние ослепленные “избранные” от якобы ислама, небрали на себя труд прочесть великую книгу, наполненную поэзией имудростью, предпочитая ей изустные доморощенные истинынаставников-экстремистов, зовущих на кровь и смерть. Воспевающихправедность погибели в неравном бою. Хотя в том же коране сказано,что если враг сильнее тебя, сиди, дружок, дома… Но — неуемнаэнергия сектантства и строителей институтов крайностей.

И волей-неволей Пакуро озадаченно раздумывал, к чему бы привелосегодняшнюю католическую Европу воссоздание “святой” инквизиции…Впрочем, в различного рода ипостасях, таковая бытовала и в новейшейистории. Вспомнить хотя бы германские, испанские и совдеповскиеохранки… А потому ни от чего зарекаться не следовало.

“А ведь действительно? — рассуждал майор. — Кто бы ещенедавно и подумать мог о тихом-мирном крушении могучего Союза?Засмеяли бы такого провидца, сочли бы за фантазера с больнымвоображением. И, соответственно, за проявление активной ересиотправили бы силами современной инквизиции, то есть, пятогоидеологического управления КГБ, на гуманное излечение воображения вспециализированное медзаведение… И весь сказ.”