Страница 8 из 34
— Неужели вы не видите, что я уже старуха? — спросиламама.
— Убейте, не вижу, — ответил дядя.
— А это что? — показала мама на голову. Коротышке дядепришлось стать на цыпочки,
чтобы увидеть то, что показывала мама.
— Одна-единственная прядка, — сказал дядя. — Онавам к лицу.
— Я не нахожу, — ответила мама.
— А я нахожу, — опять заспорил дядя.
— Вы ко мне слишком хорошо относитесь, — улыбнуласьмама.
— Дайте, я посчитаю, сколько у вас серебряныхлучиков, — сказал вдруг дядя и снова стал на цыпочки.
— Ну еще чего!
— А почему нельзя?
— Это ни к чему.
— Ну дайте я посчитаю, — захныкал дядя,
— Я сказала: нельзя — и точка!
— Вы диктатор, — сказал дядя.
Мама посмотрела на дядю блестящими глазами. В горле у нее что-тозабулькало, будто она полоскала его шалфеем. Она рассмеялась.
— Я рассержусь, — сказала мама. — Идемте лучшеужинать.
— Я не хочу ужинать, — ответил дядя.
_ Глупости, — сказала мама. — Есть надо три
раза в день. Я вас угощу угрем.
_ Не надо мне угря, — ответил дядя. — Я на диете.
— Ладно, — сказала мама, — отойдите от меня.
— Легко сказать — отойдите, — ответил дядя.
— Вы ненормальный, — сердито сказала мама. — Выпросто ненормальный!
В это время в передней кто-то отпер дверь. Потом раздался папинголос:
— Чемоданы поставь здесь!
— Недурно все получилось, — сказал дяди, которыйпришел с папой.
Мама хотела выйти в столовую, но дядя Тиша остановил ее рукой.Так они и остались стоять. На лбу у дяди Тиши выступили капельки, иодна из них покатилась вниз и повисла на самом кончике носа, но ондаже не вытер ее.
Папа и чужой дядя вошли в столовую.
— Располагайся как дома, — сказал папа. — Сейчасмы отпразднуем нашу встречу.
— А женка твоя где? — спросил дядя.
— Она, наверно, пошла к тете Насте. Так что придетсяпо-холостяцки. Ты водку пьешь?
— Это правда, что она расширяет сосуды?
— Правда, — ответил папа. — Только боюсь, что еене хватит.
— Хватит, — сказал дядя.
Было слышно, как папа полез в шкаф и начал вынимать оттударюмки, вилки, тарелки.
— Закуска будет, понятно, без оформления, — сказалпапа. — Сам понимаешь, старухи нет.
— Обойдемся и без оформления. Огурец найдется, и ладно.
Найдем что-нибудь и получше огурца. Папа вышел на кухню,вернулся и спросил:
— Будем разогревать или как?
— Сойдет и холодное.
— Прямо из кастрюли?
— Валяй из кастрюли.
— За кастрюлю меня бы старуха убила, — сказалпапа, — Насчет сервировки у нас строго.
— А помнишь, какая сервировка была у нас вобщежитии? — спросил дядя. — А форшмак в нашей столовой?Его подавали на бумажках!
— Хорошее было время, — сказал папа. — Мы былисовсем другие,
— Это точно, — ответил дядя.
— Мы были какие-то чистые, — сказал папа. — Нанас совсем было мало пятен и пятнышек.
— А теперь они проступили, как на старом костюме. Носишь,носишь костюм, и вдруг на нем проступают пятна. Даже не припомнишь,где и когда их посадил.
— Что и говорить, — сказал папа. — Дай мне моидвадцать лет и взамен получай всю эту обстановку и сервировку.
— Так не бывает, — сказал дядя.
— В том-то и дело! За нашу встречу! Трень-трень, —стукнулись рюмки. Папа и дядя
замолчали. Потом папа сказал:
— Что ни говори, а есть в ней что-то такое..
— Она антибиотик, — ответил дядя.
Я посмотрел на маму. Она стояла, прислонившись к двери. Глаза еебыли закрыты. Она стояла так, будто у нее что-то болело внутри.Дядя Тиша больше не смеялся и не поднимался на цыпочки. Он тожестоял у двери, и мне показалось, что коротышка дядя стал ещеменьше, еще короче, может быть оттого, что втянул свои ручки врукава пиджака, будто ему было холодно.
— А у тебя не будут «неприятности из-за того, что тысегодня не выехал в командировку? — спросил дядя,
— Опоздаю ла день, подумаешь, важность! — ответилпапа. — Потеряю на билете тридцатку,
.— Деньги — тлен, — сказал дядя. — Махнем еще поодной.
Опять послышалось трень-трень, и папа сказал, что соленый огурецсамый лучший овощ на свете и горчичка тоже хороша.
— Ну, выкладывай, как ты живешь? — спросил
дядя.
— Как кум королю и сват министру.
— А если без шуток?
— Жалованье не ахти, но жить можно,
— А женка?
— Женка у меня хорошая, — сказал папа. — Тут-то,брат, я не ошибся.
— Красивая?
— Очень интересная.
— Моя тоже фигурная женщина, — вздохнул дядя. —Вот из-за этого у нас <не ладится.
— Нет, на этот счет я спокоен, — сказал папа.
— Тогда это большое счастье, — еще раз вздохнулдядя.
— Главное, что я спокоен, — сказал папа. — Другихиз-за этого в командировку не выгонишь. А я спокоен. Мы живем сосвоей старухой душа в душу. Просто замечательная у меня женка. Исын у меня парень что — надо. И дочь институт кончает. Но женка уменя замечательная.
— А ты сам на сторону не поглядываешь? — спросилдядя.
— Это исключается, — сказал папа. —Аусге-шлоссен! Я, может быть, не такой уж хороший человек, есть уменя разные пятнышки, могу, где надо, словчить, а тут нет. Тутисключается. Тут у меня чисто. Стерильно! Это потому, что женка уменя замечательная. Выпьем за ее здоровье!
— Пусть она живет тысячу лет! — сказал дядя. Япосмотрел на маму. "' Вид у нее был такой,
будто она упала лицом вниз в крапиву. На лице у нее были красныепятна. Дядя Тиша тоже стоял красный, словно ему в лицо плеснулигорячую воду.
Опять тренькнули рюмки. Я уже устал стоять в своем углу. Папа идядя все говорили. Они никак не могли наговориться. Папа не слыхал,что Сенька стал профессором, а дядя не знал, что Петра Ивановичареабилитировали. Папа свистнул, когда дядя сказал, что Савка ужеконсул, зато дядя заохал, когда узнал, что Лешку проработали. Потомони начали перебивать друг друга: а Гошку повысили, а Яшкуперебросили, а Танька растет, а Данила далеко не пойдет, а Мйшкасвое возьмет, а Сема уже не подымется, а Митя держится за своюжену, а Пашка за свой «ЗИЛ».
Потом они немного помолчали, и папа сказал:
— А водки все же не хватило! Придется сбегать заподкреплением!
— Я с тобой! — сказал дядя.
Они вышли из комнаты. В передней хлопнула дверь. Тут мамаочнулась.
— Слава богу, — сказал дядя Тиша.
— Слава богу, с Лава богу, — передразнила мама. —Нужны мне были ваши ухаживания! Ах, эта прядка! Эх, эти лучики!Идиот! Сексуальный тип!
Дядя Тиша не ответил маме. Он выбежал из комнаты. Он побежал,высоко поднимая коротенькие свои ножки, как бегун на гаревойдорожке. Мама вышла за ним. Я выбрался из-за шкафа. Я начал думать,что мне теперь делать, но так ничего и не придумал. Пока я думал,вернулся папа с дядей. Они опять сели за стол. Я залез накровать.
— Между прочим, — сказал папа, — куда девался мойсын? Неужели он уже спит?
Когда папа вошел в ком<нату, я закрыл глаза.
— Что с тобой, сыночек? — тихо спросил папа. — Тыне заболел? Почему ты спишь одетый?
Я ничего не ответил/Раздался звонок. Это вернулась мама. Папарассказал ей про мой сон. Мама испуганно посмотрела на меня. Ямолчал. Молчала и мама. А вечером, когда я лежалГ в своей кровати,она подсела ко мне и тихо спросила:
— Где ты был тогда, сыночек?
Я показал глазами на угол за шкафом.
Мама ничего не сказала. На глазах ее показались слезы. Онаприложилась щекой к моему лбу и прошептала:
— Хороший мой мальчик! Умница!
Я натянул одеяло на голову. Я не мог заснуть. Передо мной стоялдядя Тиша. Он стоял на цыпочках, вытягивая голову. Мама смеяласьтаким смехом, будто полоскала горло шалфеем. Тренькали рюмки, идядя Тиша вздрагивал, словно его били линейкой по коленкам. Лицо умамы было виноватое. И я подумал, что люблю маму, очень люблю своюмаму, но с этого дня, быть может, я буду любить ее чуть меньше, чемраньше.
У меня нет внутреннего мира…
Мы сидели в классе и писали под диктовку слово «корова», ЛешкаСелезнев не знал, как его писать, и вертелся на парте, будто воронана заборе, Я бросил ему записочку, а она не долетела. Лешка ногойначал потихоньку придвигать ее к себе, пока это не заметила КлавдияНиколаевна. Она всегда все замечает, будто у нее три глаз^ как убога, которого я видел на снимке в учебнике,