Страница 14 из 34
— Маму укачало, — сказал я.
— Не говори глупостей! — крикнула мама.
— Ты не волнуйся, — сказал папа. — Черт с ними, сденьгами. Наживем. Бывают неприятности похуже. Главное —здоровье!
С этого дня мама никогда не ездит на машинах. Она всем говорит,что ее укачивает. Лучше ходить пешком. Это укрепляет сердечнуюмышцу. Она и ходит пешком на базар, в магазин, к доктору, в театр.Мама сильно похудела. Она чувствует себя лучше. Она даже не выпилавторой бидон. Полбидона она отдала тете Насте. Пусть и ей поможетлекарство знаменитого доктора, как оно помогло нашей маме.
Мы пасем коров спозаранку…
Мой папа в детстве пас коров. Это было его любимое занятие.Бывало, вскочит он спозаранку с лавки, накинет на плечи рваныйдедушкин армяк или какой-нибудь кожушок и гонит за околицу скотину»Папа с малых лет был работягой. Не то что я. Меня воспитываютбелоручкой. Барчуком. Черт знает кем!
Когда к нам пришел дядя Косенков, новый папин начальник, маматоже случайно вспомнила, гго папа когда-то пас коров.
— Да-а, в его годы я уже был на «ты» с лопатой и умелдержать пастуший бич, — сказал папа. — А ты чтоумеешь?
— Клянчить деньги на мороженое, — ответила за менямама, хотя я не просил ее об этом.
— Просто не понимаю, — продолжал папа, — откуда внашей работящей семье растет белоручка?
— А кто понимает? — сказал Косенков. — Вот вчераприходит ко мне мой оболтус и говорит: «Старик, подбрось мнечетвертной, хочу хильнуть до парикмахера».
— Хильнуть! — сказала мама. — Милыйлексикончик!
— «Позволь, — отвечаю я, — насколько мнеизвестно, на такое дело за глаза хватит пятерки». А он говорит:«'Старик, не жмись, я делаю сложную укладку, и за нее берут минимумчетвертной».
— Пришел бы я к своему батьке насчет укладки, — сказалпапа, — он бы мне уложил! Он бы мне так уложил по одномуместу, что у меня бы оттуда два дня искры сыпались!
Я прыснул со смеху.
— Ему смешно, — сказал папа, кивая на меня. — Ачто ему горевать? Вот поедет он завтра в лагерь, будет целое летогонять мяч.
— Мой оболтус тоже слез не льет. Живет как у Христа запазухой.
— Неправильно мы воспитываем своих детей, — сказалпапа, — с детства не приучаем к труду. Вот, помию я, бывало,спохвачусь спозаранку с лавки, накину на плечи рваный кожушок…
И папа опять начал рассказывать про пастьбу коров. Дядя Косенковтоже вспомнил, как он мальчиков сучил дратву, и как расклеивалтеатральные афиши, и как выучился грамоте у маляра в мастерской,где написал первую вывеску;
ШЬЕМ ЧУВЯК И БАБУШ
из
СТАРЫХ ФЕТРОВЫХ ШЛЯП ЗАКАЗЧИКА
Утром я уехал в лагерь, чтобы, как говорит папа, без хлопот изабот целое лето гонять мяч. Я не знаю, как живется у Христа запазухой. Но мы жили хорошо. Я стал чемпионом лагеря по бегу сзакрытыми глазами в мешках. Меня приняли в команду вратарем. А насборе железного лома мне и вовсе повезло. Я притащил железнуюкровать с бомбошками, и она весила больше, чем восемь ржавыхкеросинок Таньки Сабантеевой. Понятно, что так жить можно.
Однажды начальник лагеря Вадим Герасимович сказал нам в столовойпосле обеда:
Ребята, вы знаете, что нашему лагерю были выделены три коровы.Это для того, чтобы вы могли пить ежедневно свежее молоко. Коровпас сторож Федор Кузьмич. Вчера его свезли в больницу, и животныеостались беспризорными. Не возьмете ли вы над ними шефство, ребята?Если каждый из вас всего пару часов в неделю попасет коров, мывыйдем из положения.
Тут встает наша знаменитая задавака, будущая фифа на высокихкаблуках, несчастная Юлька Пар-мачева и говорит, что она с детствабоится коров. Она не хочет никого пасти. Она хочет стать артисткойи будет лучше участвовать в кружке художественнойсамодеятельности.
Все ребята, понятно, на нее зашикали. Я вспомнил про папу, встали сказал:
— Мой папа спозаранку каждый день пас коров. Ему не былостыдно. А Юльке стыдно. А вот пить молоко ей не стыдно!
Юлька заверещала не своим голосом, что она не будет пить молоко.Дома мама дает ей за каждый стакан молока два рубля — и то она цепьет. А здесь она не притронется к стакану за десять миллионоврублей! Опять поднялся шум, и я закричал:
— Запишите меня на пастьбу первым!
И тут все сразу захотели записаться, потому что боялись, как быФедор Кузьмич не выздоровел раньше срока и те, кто будут последниев списке, вовсе не попадут на пастбище.
Со следующего Дня мы начали пасти коров. Я первый погнал их напастбище. Я сделал дудочку и играл на ней, чтобы им было весело вовремя еды. Иногда я сам срывал траву и с рук кормил Анюту — белуюкорову с желтым пятном на боку. Пятно было похоже на Африку,которая нарисована на географической карте. Анюта медленно жевалатраву, громко хрумкала, пускала слюни и смотрела на меня блестящимии добрыми, как у жены Косенкова, глазами. И я думал, как обрадуетсяпапа, когда узнает, что и я спозаранку взял бич.
Папа и мама приехали к нам в родительский день. Мама осмотреламеня с ног до головы и даже заглянула в уши. Папа сказал:
— Ну, как живем-можем?
— Живем ничего. Я теперь лагерный чемпион по бегу вмешках.
— Это, понятно, для семьи большая радость, — сказалпапа. — Какие еще имеются достижения?
— Знаешь, какую я кровать нашел!
— У тебя не было кровати? — испугалась мама. — Тыспал на полу?
— Нет, мы железный лом собирали.
— И ты тащил на себе большую кровать? Отец, ты слышишь, какони отдыхают?
— Мама, — сказал я, — учтите, что железный лом —это хлеб для домен!
— Хорошо, мы учтем, — сказал папа. — Что вы ещеделали?
— Вскопали грядки на огороде.
— А зябь вы <не поднимали?! — рассердилсяпапа. — Фекалии на поля не вывозили?
— Теперь мне все ясно, — сказала мама. — Они неотдыхают. Они выполняют планы. То-то, я вижу, на нем лица нет!
— У меня есть лицо, — сказал я.
— Предположим, есть, — сказал папа. — Чем вы ещезанимались?
— Я пас коров.
— Коров! Господи! Что это, пионерский лагерь или трудоваяколония?! — закричала мама. — Тебя сюда послали поприговору суда?
— Я сейчас им устрою веселую жизнь! — сказал папа.
— Устрой, устрой им веселую жизнь! — закричаламама.
— Папочка, милый, — сказал я, — ты же самспозаранку…
— Что ты там мелешь, что спозаранку?.. Ты пас коровспозаранку.
— Ладно, — сказал папа, — не занимайсядемагогией. Мал еще для этого. Где ваш начальник?
И, как назло, из кухни вышел Вадим Герасимович.
— Что здесь творится? — подступила к нему мама. —Посмотрите, на кого он стал похож! Одни кожа да кости!
— По-моему, он поправился, — сказал начальник.
— Это по-вашему. А я говорю: «а нем лица нет! ВадимГерасимович вынул записную книжку, полистал страницы и сказал:
— Вот смотрите: Петя Васюков набрал полтора кило!
— Это что — средние цифры? — спросил папа. —Взвесили всех пионеров и лагерных поваров и вывели среднюю?
— Повара и начальник, понятно, прибавили в весе, —сказала мама.
Вадим Герасимович покраснел и спросил:
— Извините, я не совсем понимаю, о чем идет речь?
— О том, — сказала мама, — » что я посылала сюдасына не затем, чтобы он таскал кровати, швеллерные балки и пас вашскот!
— В мэтэфэ мой сын может работать и без вашейпомощи, — добавил папа.
— Папочка, я сам первый записался, — тихо сказаля.
— Первый, второй, пятый, десятый, а это безобразие! —крикнул папа. — У вас, наверно, в канцелярии не протолкнешьсяот чиновников, а пасти скот должны дети! Бить за это мало!
Я больше не мог слышать этих криков и тихонько побрел вон излагеря. Я вышел на луг и наткнулся «а Юльку Пармачеву. Она сиделана траве, и на голове у нее был венок… Она с рук кормила Анюту. Ятоже сорвал пук травы и хотел дать Анюте, но Юлька сказала:
— Иди отсюда, оратор. Сейчас не твоя очередь! Понятно, затакие слова можно было дать Юльке