Страница 96 из 171
Через два часа солнце склонится к закату и наступит ночь.
Нет, ну это просто смешно. Чего таить, признайся себе, ты нервничаешь, ты чегото ждешь. Но нечего бояться и тем более нечего предвкушать, так что не глупи.
Джонкиль ощущала подавленность, слабость, даже изнеможение, поэтому приняла двойную дозу витаминов. Она вскользь подумала, не в отравлении ли дело. Может, она съела чтото не то на прощальной вечеринке. Да, точно, вот изза этого кошмары и снятся.
На чердак она больше не поднималась. Прогулялась по двору, похожему на полутемный грот, затем по саду - путеводитель послушно показывал ей, где раньше были тропинки, живые изгороди, деревянные заборчики и фонтан. Но эту голограмму она смотрела совсем недолго - слишком сильно работало воображение, и картинки, возникавшие перед мысленным взором Джонкиль, заслоняли все голограммы. А видела она Ионинну в сероголубом наряде, Ионинну, блуждающую в тенистых аллеях сада.
«А кто, собственно, такая эта Ионинна?» - задумалась Джонкиль. Она решила, что ее подсознание переплавило и слепило в единое целое выдержки из записей звездочета Иоганнуса и нарисованную женщину. Чтото из его записей она забыла, а подсознание все запомнило. Судя по всему, несчастный звездочет истово верил, будто какойто инопланетный разум с планеты, которую он наблюдал в телескоп, проник в его, Иоганнуса, сознание, а через него и в наш земной мир. Иоганнус, что вполне естественно, решил, будто носительница этого разума - женщина. (Ну да, Джонкиль читала, что в те времена всех необычных женщин объявляли если не ведьмами, так дьяволицами, исчадиями ада; как же Иоганнусу подумать иначе.) Образ этот овладел Иоганнусом с такой небывалой силой, что перешел в старческую одержимость, и тогда звездочет написал портрет - конечно, приблизительный, он ведь и планету, увиденную в телескоп, подогнал под привычную ему картину ада, только холодного. А написав потрет, он дал этой дьяволице свое имя, только в искаженной форме, - она ведь была его творением и порождением.
Джонкиль постаралась припомнить, читала ли она чтото подобное об Иоганнусе и его странностях, но решила, что читала и забыла.
Да, а потом он запер портрет своей воображаемой зловещей возлюбленной в сундук, похожий на гроб, чтобы слуги с перепугу не уничтожили картину.
Еще час, и небо окрасится в тона розовых лепестков и слабого чая. Солнце уйдет, над садом воцарится звезда. Наступит тьма.
- Да, детка, ты меня разочаровала. Ято думала, ты молодчина, а ты тряпка, - с осуждением сказала самой себе Джонкиль. - Ну ничего, не расстраивайся. Мы переждем. Сегодня спать не будем и пересидим их. А завтра я уж разыщу эту треклятую смотрительницу - даже если мне придется добираться до нее вплавь!
На закате Джонкиль вернулась к себе в комнату. Путь туда лежал через гостиную, и на Джонкиль накатило желание подойти к портрету, повернуть его к себе и как следует рассмотреть, но она поборола этот глупый порыв. И сказала себе: все, что нужно, ты уже видела, и хватит. Быстро прошагав через гостиную, Джонкиль с грохотом захлопнула дверь в свою комнату. Теперь она отгородилась от всего палаццо.
Очутившись у себя, Джонкиль включила лампу, потом вытащила из сумки настоящие восковые свечи и их зажгла тоже. Запрограммировала на походной плитке ужин повкуснее: курицу с лимонным соусом и нежное картофельное пюре, а когда ночь простерла над лагуной свои темные крылья, Джонкиль закрыла ставни и включила музыку. Она ужинала, прихлебывая вино и записывая накопившиеся за день заметки и наблюдения над палаццо. В конце концов, работу свою она почти завершила. Может, взять и уехать прямо завтра? Конечно, месяц еще не истек, и катер придет в город не раньше конца месяца, и у нее обратный билет с фиксированной датой… Заказывать катер обратно раньше времени - это станет очень дорого, но зато, быть может, как только она покинет этот проклятый дом, работа пойдет легче… Конечно, Джонкиль рассчитывала не только провести исследование, но и как следует осмотреть сам город, однако две прогулки до информационной будки показали, что опасностей здесь больше, чем романтики. А если она к тому же столкнется с кемнибудь из чокнутых обитателей города? Что тогда?
Джонкиль отчетливо представила себе руины под покровом ночи и задумалась. Нет, вряд ли там есть живые люди. А редкие огни, шорохи, дымок - это все позабытые механизмы. Из всего населения в городе только и остались, что птицы да их подземные соперники, крысы. Она, Джонкиль Хейр, одна в этом пустом палаццо, одна во всем городе… Если не считать той, другой.
- Я тебе что сказала? Не глупи, - напомнила себе Джонкиль.
Голос ее прозвучал неожиданно громко, потому что музыка как раз оборвалась. Тишина, наступившая на смену музыке, казалась гулкой, необъятной, точно какоето самостоятельное измерение. Джонкиль почемуто не захотелось ставить другую запись. Лучше не сердить эту тишину, не будить спящего бесформенного зверя, лучше вообще не шуметь. Пусть спит.
…Иоганнус строчил быстробыстро, словно опасался, что не успеет дописать, что его прервут; когда гусиное перо сломалось в его торопливых пальцах, он тотчас схватил новое, заранее отточенное и лежавшее тут же под рукой. Продолжая строчить, он повторял вслух то, что писал, хотя губы его не шевелились.
- Я ощущал присутствие незваной гостьи днем и по ночам тоже, и сон бежал меня. Я твердил себе, что все это мне мерещится, но странное чувство, что рядом со мной ктото есть, не проходило. Я вслушивался в тишину - не различу ли звук чужого дыхания, я всматривался в темноту - не увижу ли чьюто тень. Но ничего не видел и не слышал. Я ждал касаний, но не мог дождаться, а потом, ночь за ночью, стоило сну смежить мне веки, я вдруг пробуждался, но никого не было рядом, хоть я и ожидал, что некое чудовище взгромоздится мне на грудь. Да, оно находилось рядом, оно терлось подле меня, касалось меня, но не руками, и следило за мной, но не глазами.
Так прошли пять дней и четыре ночи. И вечером пятого дня, когда серебряная планета повисла над садом, оно осмелело, уверившись теперь, что меня нечего бояться, что я сам страшусь, и облеклось в некую форму. Да, у него появилась телесная оболочка, но что это - подлинная его сущность или же только личина, и отчего оно выбрало эту форму - оттого ли, что ему не принять иную, - мне неведомо.
Оно повисло в окне, точно неподвижный парус в штиль, и сквозь него просвечивал закат. Да, оно не шелохнулось, пи единого дуновения жизни не исходило от него, и все же по было живое существо. В испуге я выбежал из кабинета, захлопнув дверь, но позже любопытство побудило меня вернуться. При свете свечей я увидел, что существо упало, а может быть, опустилось на мой стол. Я приблизился. Оно лежало складками, точно ткань с синим отливом, и, когда и, не удержавшись, прикоснулся к нему, оказалось, что на ощупь оно напоминает нежнейший бархат и тепло, точно человеческая кожа. Оно простерлось передо мной, укрывая своими складками мои книги и свитки, реторты и колбы. Состояние мое словами не опишешь. Скажу лишь, что обуревавший меня ужас сменился зачарованным изумлением. Не знаю, сколь долго я стоял и смотрел на эти синеватые складки, но вот издалека донесся голос служанки, возвещавшей, что ужин готов, и я поспешно вышел, тщательно заперев за собой дверь. Кто знал, что натворит это существо в мое отсутствие? А вдруг вновь исчезнет?
В ту ночь я спал на диво крепко, мертвым сном, а когда наутро открыл глаза, то существо висело прямо надо мной в воздухе, проникнув под балдахин постели. Как долго оно наблюдало за мной своим безглазым взором? Конечно, проникнуть в дом ему не составило никакого труда - оно просочилось сквозь щель под дверью, а дом давно был готов к таким гостям, да и город наш носит название в честь той же планеты, с которой оно явилось.
Но что же мне теперь делать? Что от меня требуется? Гак я задумался, ибо твердо знал, что превратился в его покорного раба. Мне кажется, оно ожидает, что я помогу ему обрести форму, более привычную для взора земных обитателей, такую, чтобы ничем от них не отличаться, чтобы смешаться с ними, но как же это проделать? Как придать этому созданию облик не только обычный, но и привлекательный с земной точки зрения?