Страница 95 из 171
Иоганнус писал на пергаменте, гусиным пером.
Писал полатыни, а она, хотя и изучала латынь для своих исследований, не могла разобрать его запутанный почерк и тайные сокращения, принятые среди алхимиков той эпохи. Но потом зазвучали слова, и Джонкиль проникла в их смысл. Слушать было скучновато, но она слушала. Джонкиль не удавалось вспомнить, когда она успела включить эту голографическую запись и, главное, почему.
- Итак, на сорок третью ночь я наблюдал целый час, и вот облако расступилось, и явилось предо мною лицо планеты. И зрел я большие моря, или же то было одно большое море, а в нем острова, подобные серебру, изрытому щербинами. И зрел я горы. И падал на все это желтый отсвет из облаков…
Джонкиль и сама не понимала, отчего не остановит запись. Это было скучно, скучно, скучно! Но она забыла, куда запихнула электронный путеводитель, а без него выключить голограмму невозможно.
- Семь ночей, ночь за ночью, я наблюдал небеса в телескоп, и каждую ночь раздвигались облака, точно белые колена, и представала предо мной ее нагота.
Чтобы выключить запись, надо найти электронный путеводитель, подумала Джонкиль, а для этого надо подняться с постели. Но постель так мягка, шелковые простыни льнут к коже, и вставать не хочется…
- И вот на восьмую ночь случилось небывалое. Я наблюдал, но и за мной наблюдали тоже. Рядом со мной присутствовало некое создание, наделенное разумом, оно ощущало мой безмолвный призыв и добралось до меня. Я и предположить не мог, что подобное возможно. Я видел пред собой лишь изображение планеты в миниатюре, но она видела меня целиком, видела, где я и что собой представляю, видела до каждого атома. Ощутив это, я отпрянул от телескопа и поспешно закрыл его. Но, мнится мне, было уже слишком поздно. Это существо какимто образом перенеслось сюда, в наш мир. И теперь оно со мной, незримое, неслышное, - я знаю, оно здесь. Оно в неподвижном воздухе, в ночной тишине. Как мне быть, что же мне делать?
Голографическая запись погасла. Джонкиль лежала на массивной кровати в маленькой комнате за гостиной. Дверь была заперта. Но Джонкиль ощущала, что не одна, чуяла чьето незримое присутствие рядом с кроватью. Она медленно повернула голову на подушке - посмотреть, кто же с ней рядом.
Чьято рука гладила коротко стриженные волосы Джонкиль. Ласка… Приятно… Джонкиль почувствовала себя кошкой, которую почесывают за ушком. Томно, разнеженно улыбнулась. Знакомое ощущение… Точно просыпаешься в первый день каникул, и мама садится на край постели поболтать, и спешить некуда. Но здесь, в темной комнате палаццо, рядом с ней была не мама, а какаято удивительная дама… Джонкиль гдето ее уже определенно видела, но только вот вспомнить бы где. Может, встречала гдето в городе, ведь в нем обитают чудакиодиночки - прогуливаются в бирюзовых сумерках на закате или в орхидейной дымке рассвета, когда над лагуной висит утренняя звезда. Знакомый облик - высокая, стройная, гибкая, в просторном голубом одеянии… А какие волосы! Шелковый белокурый водопад струится по спине и плечам, укрывает упругие груди, обрисованные голубой тканью, спадает ниже талии, на узкие бедра и плоский живот и ниже, ниже, там, где русалочье раздвоение меж ее ног…
- Привет, - сказала ночной гостье Джонкиль.
Женщина едва приметно качнула головой - заколыхались белокурые шелка. Это означало призыв к молчанию. Это означало - нам с тобой слова ни к чему. Но на лице гостьи мелькнула ответная улыбка - скользнула по губам и пропала, точно облака на небе. Эта улыбка одновременно и манила, и успокаивала. Темные, непроницаемо темные глаза устремились на Джонкиль с пристальной, какойто жестокой нежностью. Джонкиль уже случалось ловить такие взоры, ей ведом был их тайный смысл, и теперь по ее телу пробежала необоримая дрожь, и она устыдилась себя. Отозваться так пылко и так скоро… Но женщина уже склонилась над ней так низко, что ее лунное лицо расплывалось перед глазами Джонкиль, а белокурая грива щекотала кожу девушки. Прикосновение губ - уверенное, властное… «Да, о да», - беззвучно ответила Джонкиль.
Женщина по имени Ионинна накрыла Джонкиль своим телом, придавила к постели всей тяжестью, и Джонкиль лежала распластанная и беспомощная, но эта беспомощность была ей сладостна и желанна. Воля ее таяла, ей и пальцем было не шевельнуть, да и зачем? А руки Ионинны уже скользили по телу Джонкиль, уже ласкали ее груди, осваивали холмики и впадинки, так нежно, так неторопливо… Джонкиль трепетала. Обтянутые голубым шелком бедра мягко терлись о тело Джонкиль, наплывали, как волна, и Джонкиль изнемогала и таяла под этим нажимом, и выгибала спину, подаваясь навстречу. Она закрыла глаза и не думала ни о чем, лишь о том, что тело ее, не спеша, движется к сверкающей конечной точке, а руки незнакомки гладят, ласкают, нежат, проникают, щекочут, а русалочий хвост прижимается все теснее, и вот в ушах уже шумит прибой. Ионинна целовала и целовала Джонкиль, и та ощутила, будто тело ее плавится, перетекает в тело ночной гостьи, растворяется в ней без остатка, и даже сил кричать нет. А потом Джонкиль - распростертую, беспомощную - накрыла сладостная и мощная волна, и еще, и еще, и каждая новая волна словно смывала и уносила какуюто часть ее «я». А когда ничего не осталось, Джонкиль пробудилась в непроглядной тьме и полнейшей тишине, и на ней, точно крышка, лежало чтото твердое, но почти невесомое, и золоченая рама холодила тело Джонкиль. Потрет упал прямо на нее и укрыл ее с головы до пят.
Джонкиль сбросила с себя картину, та со стуком упала на пол. Девушка поспешно обшарила себя - она почемуто ожидала, что будет вся вымазана какойто слизью или влагой, но нет, ничего подобного. Лишь слабость, шум в ушах да отчаянный стук сердца, заглушавший тишину.
- Соедините меня со смотрителем! - приказала Джонкиль тупому роботу в будке связи - тому, что в прошлый раз отвечал на ее расспросы о сундукеобманке.
Снаружи по площади метался яростный ветер, и казалось, развалины покачивались на ветру - вотвот упадут. Ветер нес облачка пыли и мелкий сор - то, что раньше было бумагой, тканью, а может быть, кожей. Ветер морщил воду лагуны.
- Смотритель не может ответить. Ваш запрос будет учтен, - ответил механический голос.
Но картина… это важная находка! Я хочу, чтобы ее сегодня же переместили, ей нужны соответствующие условия хранения!
Робот отключился.
Джонкиль постояла в будке, точно в маленьком космическом корабле, опустившемся на неведомую и враждебную планету, где ветер несет сор чужой, непонятной жизни.
Не дури! - велела самой себе Джонкиль. Вышла из будки и, пригибаясь, двинулась против ветра. Настоящая пыльная буря, ничего общего с мягким ласковым ветерком, который дует в нормальных, цивилизованных краях. - Подумаешь, сон. Это от одиночества. Всегонавсего старая картина, да к тому же еще и скверная. Возвращайся к работе, и все пройдет.
И Джонкиль вернулась к работе. Она методично сфотографировала все образцы резьбы в палаццо, показавшиеся ей необычными или както связанными с Венерой: изображение богини верхом на полумесяце; змею, обвивающую то ли планету, то ли шар. Перебросила фотографий в компьютер, распечатала и развесила распечатки по стенам своей комнаты. Портрет Ионинны Джонкиль уже успела убрать, н то ли она утомилась, то ли еще что, картина показалась ей тяжелее, чем в первый раз. В гостиной Джонкиль прислонила портрет лицом к стене, точнее, к зеркалам. Теперь ее отделяли от Ионинны метров двадцать пять, да еще плотно запертая дверь.
Она вновь обошла палаццо, измеряя, записывая цифры, делая заметки. Открыла ставни и долго смотрела на каменный улей города и на водную гладь. Ветер стих, на город наползал туман, и к середине дня он поглотил современные башни по ту сторону лагуны, точно их и не было.
- Здешний свет всегда отливает зеленью, - добавила Джонкиль, - смесью желтого и синего. Когда небо на рассвете или на закате розовеет, вода делается зеленой, точно микстура в аптечной склянке.