Страница 125 из 171
Даниэлла не могла двинуться с места. Она вцепилась ногтями себе в лоб и, лежа в траве, смотрела, смотрела на ужасную картину, вбирая ее в себя и одновременно не веря своим глазам. Александр снова умер.
И тут Александр застонал. Свидетели охнули и зажали рты руками. Надзиратель резко взмахнул рукой, и человек у рубильника снова дернул его, и снова Александр заплясал.
Все закончилось через шесть минут. Александр наконецто умер. Охранники осторожно отстегнули тело, громко жалуясь, что о него можно обжечься, потом перекатили его на каталку у дальней стены. Накрыли простыней. Но когда врач попытался ее приподнять, то не смог этого сделать изза высокой температуры. Надзиратель вывел его из комнаты, ждать, пока тело остынет.
- Через полчаса, - сказал он побледневшему доктору. - Пусть оно остынет, да и проветрится немного. И нам надо арестовать тех женщин во дворе.
- Я ненавижу вас, - сказала Даниэлла подругам.
- Неправда, - возразила Мари.
- Правда!
Держащие ее руки обмякли, и она наконецто смогла обернуться клоком тумана и влететь через окно в подвал. Подруги последовали за ней.
Они стояли в облаке, пахнущем смертью. Даниэлла помолчала, но через некоторое время произнесла:
- Я проклята так же, как и он.
- Мы не прокляты, Даниэлла, - возразила Кларисс. - Наоборот, нам повезло.
- Тогда что такое проклятие? То, чего ты не хочешь, о чем никогда не просила, но оно не отпустит тебя никогда!
- Это не Александр, - повторила Мари. - Пойдем с нами. Пойдем с нами!
- Вы ничего не понимаете, - сказала Даниэлла.
И она не пошла с ними.
Даниэлла подошла к каталке и подняла простыню. На каталке лежал ее возлюбленный, с опаленным лицом, почерневшими волосами. Его прекрасные руки скрючились клешнями. Она подняла одну руку, поцеловала и облила слезами.
- Если бы я могла, я бы сняла с тебя проклятие, - прошептала девушка.
Она нагнулась к обгоревшей шее и вонзила в нее зубы. У крови был вкус угля, и Даниэллу стошнило.
Она услышала приближающиеся мужские голоса. Шаги по бетонному полу подвала. Надо уходить. Но она найдет его снова. Она будет всегда настороже, она не растеряется, и она будет готова. Она последует за ним и, возможно, сумеет его спасти. Только она не знала, для чего его спасет. Но все равно она найдет его.
Она тронула карман юбки. Библия исчезла. Она переместилась в неведомое будущее, чтобы снова отыскать ее возлюбленного.
- До встречи, - сказала Даниэлла.
Она покинула подвал вместе с ветерком, все еще пахшим дымом. Мари и Кларисс снаружи уже не было. Она знала, что никогда больше их не увидит. Но ее это не огорчило. Она не хотела возлагать на подруг свою ношу. Она справится с ней в одиночку.
В Виргинии она купила билет на ночной авиарейс в Иллинойс. До нее доходили слухи, что в Управлении исправительных учреждений приняли решение о предоставлении приговоренным к смерти права выбора между электрическим стулом и новым, более цивилизованным способом казни - через смертельную инъекцию.
Она не знала, кто из приговоренных ее Александр. Сто лет она искала его в новом воплощении и ничего не находила. Но сейчас она близилась к цели. Он был там, в облике другого человека. Она узнает его по рукам.
Даниэлла подняла пластиковую штору и уставилась на луну. Луна оставалась такой же, как и столетия назад. Может, она тоже проклята?
- Я иду к тебе, Александр, - сказала Даниэлла ночи.
И если она проиграет, ей всего лишь придется снова подождать. А времени у нее предостаточно. Столько, сколько понадобится.
ЭЛЕН КАШНЕР
Ночной смех
Повесть Элен Кашнер «Томасрифмач» («Thomas the Rhymer») в 1991 году принесла автору Всемирную премию фэнтези и Мифопоэтическую премию, а ее первый роман «На острие шпаги: мелодрама манер» («Swordspoint: A Melodrama of Ma
Произведения малых форм, принадлежащие перу Кашнер, за последнее время появлялись в следующих антологиях: «Звездный свет2» («Starligth2»), «Сирены и другие демонические возлюбленные» («Sirens and Other Daemon Lovers»), «Основной город Пограничье» («The Essential Bordertown») и «Бессмертный единорог Питера С. Бигла» («Peter S. Beagle's Immortal Unicorn»). Книги Кашнер переведены на французский, японский, немецкий, латышский и каталонский.
С 1996 года Кашнер получила известность как радиоведущая и сценарист передачи «Звук и дух» (тоже удостоившейся наград) - еженедельной часовой программы, посвященной музыке, мифам, традициям мира, их истории и исследованиям. Для этой передачи Кашнер записала два альбома - «Приветствуя Младенца в этом мире» («Welcoming Children Into the World», Rycodisc, 1988) и «Золотой дрейдл: клезмерский „Щелкунчик» для Хануки» («The Golden Dreydl: A Klezmer Nutcracker» for Chnukah»), написанный и озвученный автором, с музыкой Ширима (S&S, 2000).
О появлении рассказа «Ночной смех» Кашнер говорит так: «Некоторые истории просто являются тебе в завершенном виде, и эта - из их числа. Я жила в НьюЙорке, на пятом этаже здания, украшенного горгульями. Както я стала спускаться по лестнице к почтовым ящикам - проверить, не пришло ли мне еще каких отказов от издателей, - а когда добралась до первого этажа, вся история уже оформилась у меня в голове. Помню, я почемуто задумалась о том, что вампиров всегда изображают в вечерних нарядах, а потом спросила себя: может, дело тут не только в глупых голливудских шаблонах, может, вампирам просто нравится наряжаться?»
Начинается с того, что ты проникаешься ненавистью к дневному времени. Днем случается все самое худшее: и пробки, и час пик, и очереди в банк, и непрошеные телефонные звонки, и рекламная макулатура в почтовом ящике, и самое грубое хамство, на какое только способны переутомленные работой люди. А вот ночь - другое дело, это время любить, время в одиночестве читать при свете лампы, танцевать, вдыхать прохладу и свежесть. И не важно, горяча или холодна твоя кровь: ночь принадлежит тебе.
- Ну пойдем же, - сказала я, потянув его за руку, - пойдем повеселимся, развеемся!
Он отстраняется, медлит, мнется.
- Пойдем потанцуем! - настаиваю я.
Весь город мигает огнями. Надо всем городом звенит ночной смех.
- Пойдем погуляем, окунемся в ночь!
- Ты сумасшедшая, вот ты кто такая, - откликается он.
Ночной смех щекотно вскипает у меня в гортани. Я позволяю ему проступить, самую малость, лишь в уголках рта,- чтобы напугать его. Он пугается. Спрашивает:
- Хочешь потанцевать?
Отвернувшись, я небрежно пожимаю плечами:
- Да не особенно.
- Тогда, может, покататься?
- Неа. - Я облизываю губы - банально, откровенно, многозначительно. - Пойдем прогуляемся. В парк.
- Но там сейчас ни души!
- Там будем мы. Вдвоем, и больше ни души. И все дорожки и аллеи - наши.
Он всетаки поднимается и идет за мной. Вот она, ночь, вот ее могущество.
На нем лучший из его костюмов. Ночь - самое время принарядиться, щегольнуть, расфуфыриться. Надеть самое элегантное, что есть в запасе, для мужчины - отглаженное и накрахмаленное, черное и белое, и к этому, может быть, чуточку золота или яркий платок, галстук - чтобы оттенить. А для женщины ночь - время лучших нарядов, в которых ты сверкаешь и скользишь, как новая .машина, в которых ты выхолена и вылощена, как кинозвезда. Вот и мое платье как раз такое: облегает, как вторая кожа, струится, змеится. Я красуюсь перед ним на высоченных шпильках, цокаю и гарцую, будто кобылка хороших кровей на крошечных козьих копытцах. Когдато давно, в Ахее, бог цокал козьими копытцами и играл на своей свирели ночи напролет. Свирель Пана, сделанная из тростника… Из нее лились длинные, точно саксофонные, ноты, и как одиноко звучали они . на ветру, под сенью деревьев.