Страница 16 из 68
— Расскажи Юноше, как тебе хочется увидеть мать, — предложил И-Кен, принимая чашку. — Юноша очень хочет понять лянчинок.
Лурху как-то смешалась, опустила глаза, поставила миску на широкий подоконник открытого окна, низкого, как во всех деревенских постройках, скользнула взглядом по земле в следах лошадиных копыт, по белёной стене трактира… сказала в сторону:
— В лянчинках нет ничего непонятного. Мне просто… я только… я не знаю, — и, наконец, заставив себя взглянуть Ри-Ё в лицо, сказала с заметным трудом, облизывая губы. — Прости, брат. Я не просто лянчинка, я… волк, в общем. Волчица. И мне низко любить мать… а я хочу. И я… виновата я перед ней. Вот и всё.
Ри-Ё чуть не провалился сквозь землю от неловкости. Он не ожидал и такой нервной искренности, и таких слов на грани откровения. Всё же северяне — сдержаннее и холоднее. Лянчинец может неожиданно выдать незнакомцу что-то с самого жаркого дна души — к этому трудно привыкнуть.
А Лурху не уходила, будто хотела говорить дальше.
— Вы мало видели женщин, Госпожа Лурху? — спросил Ри-Ё, преодолевая смущение.
— Дома? — спросила лянчинка спокойнее. — Много. Но мельком. Работающих рабынь. Рабынь старших братьев. Трофеи. Знаешь… вы, кшинассцы, не понимаете, насколько у нас женщина — ниже. Наверное… насколько скот ниже человека. По крайней мере — многие, многие… Ты живёшь так — и думаешь так, думаешь, как все, пока с тобой не случается метаморфоза… а когда меняешься — начинаешь понимать.
— Что это несправедливо? — спросил Ри-Ё.
— Что в плен не всегда попадают трусы. Что человек от метаморфозы не глупеет и не делается дрянью. И что можно по-другому. Хочется по-другому. И душе становится больно. Вспоминаешь… всякое.
— Я хотел бы вставить слово, Юноша, — сказал И-Кен. — Они, конечно, говорили, что хотят видеть отцов… Но я подозреваю, что они хотят видеть матерей. И ещё — они ведь не могут забрать всех женщин Лянчина туда, где на эти вещи существует совсем другой взгляд. Поэтому они готовы пытаться изменить свой мир — или умереть.
— Они идут на смерть…
— Ради тех, кто рожал их. Совесть мучает. И они, как люди, наделённые совестью — наши братья и сёстры по оружию. Совесть — это братские узы между разделёнными границами, верой и обычаями, верно?
Лурху взяла руку И-Кена и прижала её к своей груди. Взглянула на Ри-Ё без смущения — открытым взглядом.
— Это правда, брат.
— Вам было бы лучше в Кши-На, — сказал Ри-Ё тихо. — Не только вам, Госпожа Лурху — всем этим женщинам. Да?
Лурху пожала плечами.
— Не знаю обо всех. Но… говорят, быть в Кши-На девкой почётнее, чем в Лянчине — матерью. Ну что… мы останемся, а другие? Это как слепота — слепого хочется взять за руку и дать ему ощупать… то, что правильно.
Закончить разговор Ри-Ё не удалось — его позвал Учитель. Но Лурху успела объяснить вдесятеро больше, чем сказала словами.
Это будет не дворцовый переворот и не бунт. Это — они собираются умереть за признание людьми их матерей. Это свято — и вот отчего с ними северяне, Учитель, аристократы…
Так Ри-Ё почувствовал огненное дыхание грядущей войны раньше, чем произошла первая стычка.
Запись №143-02; Нги-Унг-Лян, Лянчин, местечко Радзок, усадьба Львёнка Хотуру ад Гариса.
Усадьба — настоящий форпост. Феодальный замок с поправкой на местный стиль. Крепость посредине воюющей страны. Вокруг крепости ничего не растёт метров на триста: всё вокруг должно просматриваться и простреливаться. Львёнок живёт на собственных землях не слишком спокойно.
Дозорная башня — единственное, что можно разглядеть из-за крепостной стены из светлого песчаника. Сама стена — высотой около десяти метров и в зубцах бойниц. Подъёмная решётка и окованные железом массивные ворота ведут на крепостной двор. Над воротами — синее знамя с белой звёздочкой, небеса Творца со звездой Элавиль, путеводной звездой Прайда У решётки дежурит стража — четверо волков, вооружённых до зубов.
Наш отряд производит на стражу впечатление. Оцениваются знаки Прайда, труп поперёк седла, женщины, потерянный Ориту и его ошалевшие люди. Стража явно думает, открыть ли ей ворота или лучше дёрнуть во двор, опустить решётки и приготовиться к осаде.
— Братья, — дружелюбно и милостиво окликает Анну, — Львёнок Хотуру дома?
— Ты — Львёнок из Чанграна, старший брат? — осторожно говорит молодой боец. — А кто это с тобой?
— Львята Льва, — отвечает Анну таким непринуждённым тоном, будто не понял вопроса. — Пятый Львёнок и Маленький Львёнок. И их не годится держать за воротами.
— Это так, — еле выговаривает Ориту.
— Инху мёртвый… — как-то задумчиво, нерешительно говорит стражник.
— Ваш Инху оскорбил величие Прайда, — говорит Элсу. — И пытался обнажить оружие, чтобы убить меня. Я — любимый сын Льва Львов.
В его тоне столько жестокой надменности Прайда, что стражники больше не спорят. Нам открывают ворота — и отряд въезжает в крепость.
Двор мощён каменными плитами. Мрачно, пыльно и тесно; постройки из тёсанного камня — на расстоянии пары конских корпусов друг от друга, зато двор покрывает тень даже около полудня. Самое высокое сооружение — сам… донжон, я бы сказал, со сторожевой башней в виде штыка, потом — маленький храм с угрюмым ликом Творца в солнечном диске над входом. Дальше — конюшни, казарма, колодец… Между двумя постройками — лоскуток зелени, белым облачком цветёт миндаль и реденько алеет пара довольно чахлых деревьев т-чень: на затоптанной траве под деревьями возятся дети. Родничок бьёт в каменное корытце — и по ступенчатым желобкам стекает куда-то на задний двор, где теряется из виду. Самое широкое пространство — что-то вроде плаца напротив входа в храм. На краю плаца, к сооружению из жердей и вкопанных в землю столбов, вроде коновязи, привязаны — между столбами, за запястья, спина к спине — двое мальчишек, едва во Времени, одетых только в полотняные штаны длиной чуть ниже колена, босых. Их полунагие тела — в свежих синяках и царапинах, лиц не видно — головы опущены.
Под навесом у казармы волки играют в местную игру — похоже то ли на домино, то ли на нарды — и отвлекаются на нас. Рабыня с татуированным лицом и голой татуированной грудью, в одних складчатых шароварах, роняет глиняный кувшин и бежит опрометью куда-то за угол. Четверо волчат, отрабатывающих удары на палках, опускают палки и дико пялятся на наших девочек и на северян, я подозреваю. Редкое зрелище.
— Позовите Хотуру, кто-нибудь! — приказывает Анну.
Эткуру, Элсу и Кору подъезжают ближе к нему. Мои северяне останавливают лошадей рядом со мной.
— Оу, — еле слышно говорит Ар-Нель на языке Кши-На, — откуда у меня такое чувство, что драка может приключиться прямо сейчас — и я в этой драке кого-нибудь убью впервые в жизни?
— Интуиция, наверное, — подхватывает Юу в тон.
Тут и появляется хозяин усадьбы — хотя никакая это, чёрт бы её взял, не усадьба, а Хотуру — не помещик. Я затрудняюсь подобрать аналог его роли. Наместник?
Ему — лет сорок или около того; он заматерел и выглядит очень брутально, как случается с основательно подтверждёнными мужчинами, проводящими много времени в тренировках и спаррингах. Лицо, почти квадратное из-за квадратной нижней челюсти, узкие глаза, губы тонкие. Его волосы спрятаны под тёмно-синюю «бандану», на нем шаровары и что-то вроде короткого халата или кимоно, тканого пёстрым, сине-зелёно-чёрным геометрическим орнаментом. С ним — пожилой бесплотный священник с львиной бляхой поверх широкого балахона, пара бесплотных помоложе — то ли служек, то ли секретарей самого хозяина, и высокий хмурый парень лет двадцати. Сын, наверное — его скуластая угловатая физиономия изрядно похожа на суровое лицо Хотуру.
— Эй, кто… — начинает Хотуру и осекается.
— Я тебя помню, — говорит Элсу, и его жеребец пританцовывает под ним. — Ты — тот Хотуру, о котором отец мой, Лев Львов, сказал на Совете Старших Прайда: «Граница заперта их мечами…»
Хотуру расплывается в улыбке, которую издали можно принять за искреннюю.