Страница 33 из 73
* * * В сентябре В осенний парк поэта потянуло, И я поехал в Гатчину. Весь день Я пробродил в безлюдном Приорате, А к вечеру зашел и к старику, К отцу красивой дочери. Приветлив Он был со мной и чаем угостил. И в этот раз мы выпили изрядно Убийственно-живительного зелья. Я вскользь спросил о Злате, но она Уж месяц, как уехала работать. И в Петербурге у портнихи модной, Вблизи Стремянной улицы жила. Ее же сестры — Маша, Анна, Лиза И Феня — находились при отце. Две первые, замужние, имели Уже детей по два-четыре года. И красотой совсем не отличались. Но Лиза, младше Златы, миловидный Утонченный и хрупкий был ребенок, Которому двенадцатый шел год. И крошка Феня, шустрая резвунья, Была мила; ей было только семь. Два месяца еще прошло. Настала Зима, — мне захотелось в зимний парк. Ах, Гатчина, излюбленное место Моих прогулок на норвежских лыжах, Музей моей весны, как я однажды Назвал тебя в одной поэме, много Ты говоришь душе моей и сердцу! Люблю благословенно повторять Упругое и звучное названье. Ах, Гатчина, какая ты теперь? Боюсь подумать. Скройся, злободневность, Минувшего собой не оскверняй! И в этот раз зашел я к Тимофею Из парка отдохнуть и посидеть; Зашел к нему я в полдень отогреться: Мороз трещал румяно на дворе. Все были дома: было воскресенье, И, как приятный для меня сюрприз, Приехала из Петербурга Злата, Одетая со вкусом, очень просто, Она играла с маленькою Феней И весело шутила. Я, любуясь, Невольно засмотрелся на нее. Она мгновенно взгляд мой уловила, Слегка смутилась, волосы оправив, И скромно села к чайному столу. Я после чая предложил ей вместе Со мною в парк пройтись; она охотно Без всякого ломанья согласилась. И, говоря вполне непринужденно, Мы с ней прошли, так молодо смеясь. О белый снег, холодный и пушистый, О, старый парк, дремотный и тенистый, О первая священная любовь! * * * Да, верил я тогда в предназначенье, Во вдохновенность встреч, в любовь такую, Которая охватывает вдруг Всего-всего, безразумно владея И сердцем и душой. Интуитивно Я понял вдруг, что Злата неспроста Мне встретилась, а послана судьбою. И к девушке присматриваться зорче Я стал тогда, и вот что я заметил: Под кажущимся внешним оживленьем Таилась в ней какая-то печальность, Какая-то неясная мне боль. Я подошел к ней осторожно, И, тронутая ласковым участьем, Мне девушка доверчиво открылась. * * * «Я вижу, человек вы благородный, — Так начала свое повествованье, — И с вами познакомиться отрадно, Поверьте, было мне, но не сердитесь, Таится в этом маленькое „но“: Раз вы хороший, добрый, честный, чистый — А в этом я хочу не сомневаться, — Как вы могли, как только вы решились С моим отцом поддерживать знакомство? Вы юноша еще, почти ребенок, И всячески вам надо опасаться Дурных влияний, и людей порочных, Испорченных, стараться избегать. А мой отец (Господь, прости мне эти Для дочери опасные слова!) Пропойца, негодяй, он нехороший, Нечестный человек. Вы пьете с ним. При том, мне кажется, гораздо больше, Чем следует; не глупо ль прозвучало, Что следует пить водку, эту мерзость, Губящую как тело, так и дух? Я — враг ее: она мне причинила Так много горя; матери моей Ускорила кончину, потому что Отец мой, вечно пьяный, поведеньем Бессовестным ее в могилу свел. Я — враг ее, а раз отец — пропойца, Естественно, что и ему я враг. И если вы действительно хотите Мне другом быть, не пейте больше, милый, И не ходите в этот дом проклятый, Где нераздельно властвует вино». * * * Мы долго в этот вечер говорили И с каждой фразой думами сближались, Бродя сначала зимним Приоратом, А под вечер по улицам-аллеям, Залитым электрическим сияньем И занесенным белым покрывалом. Снег сыпался, и, в отблесках фонарных, Любовь в глазах у Златы расцветала; В своих глазах любви не мог я видеть, Но девушкины очи говорили Так ясно мне, что и в моих глазах Заметили они расцвет любовный. Я этого не чувствовать не мог. С последним поездом мы возвратились В столицу, я отвез ее до дома И, слово взяв встречаться и по почте Беседовать, отправился к себе. * * * В те годы я бывал ежевечерне В театрах, преимущественно в Зале Консерватории, где Церетели Держал большую оперную труппу. Я музыку боготворю не меньше Поэзии, и удивляться надо ль, Что посещенье оперы являлось Потребностью моей необходимой. В сезон поста великого, у Гвиды Я слушал итальянцев с упоеньем. По воскресеньям даже дважды в день я Ходил в театр: и вечером, и утром. Нечасто исполняемые пьесы Давались там: «Германия» Франкетти, «Заза» Леонковалло, «Андриена Де Лекуврэр» синьора Чилеа, Там удалось прослушать «Джиоконду», Чтоб временно увлечься Понкиелли, Где так неподражаем Титто Руффо… Да, имена там были звездоносны: Певала там и Лидия Берленди, И Баронат, и Гай с Пеллингиони, И Арнольдсон с Ансельми, Баттистини, И Собинов, и Фигнер, и Клементьев. Липковская там делала карьеру, И Монска промелькнула метеором, И упояла нас колоратурой В «Титании» кудесница Ван-Брандт. Она была великою малюткой, И это имя — целая эпоха В моих переживаниях музыкальных. И Мравина Евгенья Константинна, Моя сестра троюродная, Сказка, Снегурочка и Жаворонок Вешний, В тот год дала прощальный свой концерт, Заканчивая деятельность грустно, С печатью смерти, со следами прежней, Блистательной когда-то красоты. Со мной в театр ходить любила Злата, И юная старушка «Травиата» Сближала нас немало, слава ей! И как бы «Травиату» ни бранили За ветхость, примитивность и слащавость, Не поддаваться чарам этих звуков Не в силах я и «слабостью» горжусь: Любя ее до дней своих последних, Я этим самым верен милой Злате, И, отдавая должное Пуччини И Дебюсси, я Верди не отверг.