Страница 69 из 83
Я ещё раз перебежала назад через мостик и посмотрела на окна библиотеки. Шторы не были задвинуты; на письменном столе отца спокойно горела лампа, а в противоположном углу огромного зала, подле печки, где стоял столик с ужином, мерцал голубой огонёк — это было пламя спиртовки под чайником. Всё выглядело очень уютно. Для надёжности я прошмыгнула в дом, взбежала вверх по лестнице и послушала под дверью. Внутри было тихо; отец, скорее всего, писал. Полностью успокоенная, я отправилась в главный дом.
Сегодня, наверное, старые призраки фирмы Клаудиус робко и мрачно прятались по самым тёмным углам — дом был залит огнями. Вряд ли благородные владельцы дома позволяли себе столько света даже при крещении будущего шефа!
— Что это, фройляйн Флиднер? Сегодня господину всё мало света! — удивлённо пробурчал старый Эрдман, приставляя стремянку к стене верхнего коридора. — Я должен приладить сюда большие лампы из служебных помещений!
— Оставьте это, Эрдман, — сказала пожилая дама, выходя из первого салона — вместе с ней на лестницу вырвался сноп света. — Я счастлива, что в старом Клаудисовском доме наконец стало светло. — С тонкой, лукавой улыбкой она провела рукой по моим волосам и поспешила вниз ко входной двери.
Эта улыбка заставила меня густо покраснеть. Я робко сняла ладонь с ручки двери — мне казалось, что в этот момент я не смогу предстать перед всеми в залитом светом салоне. Я вошла в комнату Шарлотты. Там никого не было; на открытом рояле стояли две лампы, а из зала, где висел портрет прекрасного Лотара, доносилось звяканье чашек и обрывки разговора. Я стояла и думала, как мне войти туда как можно незаметнее. И тут из соседней комнаты послышался шум, и оттуда появились Шарлотта с братом.
— Принцесса хочет послушать моё пение, — сказала она мне, роясь в нотах. — Почему вы пришли сюда и где вы были, малышка? Там вас уже хватились.
— Я беспокоилась об отце и побежала посмотреть, как он — ему нездоровится…
— Нездоровится! — тихо засмеялся Дагоберт — он уже сидел за роялем и играл вступление. — Да-да, такое нехорошее, такое опасное нездоровье! Я узнал интересную новость в клубе — там не говорят ни о чём другом! Ликование распространяется по городу как пожар — археологическая лавочка при последнем издыхании… Скоро у нас будет другая мода, Шарлотта! Слава Богу, что больше не надо говорить на всей этой греческой, римской и египетской тарабарщине — все сыты ею по горло! — Он в блестящей гамме пробежался по клавишам, а у меня от замешательства перехватило дыхание. — И в тот момент, когда ваш папа зашатался в седле и выпустил вожжи, вы с очаровательной наивностью рассказываете, что он происходит прямёхонько из евреев — это окончательно свернёт ему шею!
— Да, это была небольшая глупость, не обижайтесь на меня! — подхватила Шарлотта и поставила ноты на пульт рояля. — Я не требую, чтобы вы лгали, я тоже так не делаю — но в таких случаях надо держаться золотой середины — надо молчать!
Дагоберт сыграл вступление, и Шарлоттин могучий голос ударился о стены.
Что произошло? Всё, что прекрасный Танкред высказал небрежно-насмешливым тоном, поигрывая на рояле, звучало так неопределённо! Я с несказанным ожесточением поглядела на этого жалкого подлеца — он назвал работу моего отца «археологической лавочкой», он, который сам раболепно навязывался ему в «ассистенты» и часто был ему в тягость — я регулярно слышала, как мой отец жаловался на назойливого, бестолкового неумеху!.. Как я поняла, положение моего отца при дворе пошатнулось, и трусливая свора, которая когда-то к нему ластилась, теперь накинулась на него, клацая зубами.
Принцесса ещё никогда не была ко мне так ласкова и добра, как этим вечером, но я не могла заставить себя подойти к ней поближе. Я ускользнула в соседний салон и села в тёмный угол, а Шарлотта всё пела своим оглушительным голосом… Со своего места я хорошо видела чайный стол. Принцесса сидела немного сбоку под портретом Лотара, что ей, кажется, не очень нравилось, поскольку я видела, как она старается украдкой посмотреть на портрет. Её соседом слева был господин Клаудиус. Один-единственный взгляд на это благородное, спокойное лицо утешил моё колотящееся, испуганное сердце… Какой солнечный блеск был сегодня в его глазах!.. Роскошная офицерская голова с выразительными глазами, висевшая над ним, была, может быть, красивее в линиях, убедительнее в пламенном выражении лица — но что дала ему эта горделивая военная выправка? Он не смог выстоять в борьбе с жизнью — кощунственный саморазрушитель погиб, а этот тихо сидящий человек собрался с силами, снова взял в руки выпавший руль и спасся…
— У вас красивый голос, фройляйн Шарлотта, — сказала принцесса, когда та, завершив пение, снова вернулась к столу. — Особенно средний диапазон живо напоминает мне меццо-сопрано моей сестры Сидонии… И ваша энергичная, страстная манера отсылает меня к давно прошедшим дням — моя сестра предпочитала бравурные мелодии простым элегическим песням…
— Если ваше высочество милостиво позволит, я бы хотела исполнить именно такую бравурную мелодию, — быстро сказала Шарлотта. — Я обожаю тарантеллу — она приводит меня в упоение — Già la luna.
— Я бы попросил тебя непеть тарантеллу, Шарлотта, — серьёзно-спокойно прервал её господин Клаудиус — его голос не дрожал, но лицо побледнело, а брови мрачно нахмурились.
— Вы правы, господин Клаудиус, — живо сказала принцесса. — Я разделяю вашу антипатию. Эта тарантелла была в своё время чем-то вроде эпидемии — она входила в «парадный набор» всех профессиональных певиц, и Сидония, к моей досаде, пела её ужасно охотно. На мой вкус, она слишком вакхически-дикая.
Она отодвинула чашку и поднялась.
— Я думаю, нам пора немножко заняться исследованиями, — сказала она, улыбаясь. — Я хочу основательно рассмотреть эту чудесную старинную обстановку — мне кажется, что я читаю какую-то древнюю книгу… Господин фон Висмар, вы видите там роскошную оленью голову?.. — Она показала на последнюю комнату. — Это как раз для вашей охотничьей души!
Камергер удалился, и придворная дама тоже — её высочество хотела остаться одна… В этот момент Шарлотта повернула голову, и я смогла увидеть её лицо; при виде этих напряжённых черт, этой вспыхивающей в глазах страсти я сразу же поняла, что молодая девушка собирается этим вечером идти прямо к цели. Сейчас, разумеется, она в сопровождении своего брата последовала за придворными к оленьей голове, а принцесса прошла в соседнюю с салоном маленькую комнату и с большим интересом стала рассматривать историю страстей святой Женевьевы на старинной шерстяной драпировке.
— Вы не знаете, где фройляйн фон Зассен? — быстро спросил господин Клаудиус у фройляйн Флиднер, когда та собиралась войти в Шарлоттину комнату, где я находилась.
— Я здесь, господин Клаудиус, — сказала я, поднимаясь.
— Ах, моя маленькая героиня! — воскликнул он и быстро подошёл ко мне, не обращая внимания на то, что другие могут заметить непривычную пылкость в его голосе и движениях… Фройляйн Флиднер сразу же вернулась в салон и занялась чайным столом.
— Вы спрятались в самом тёмном углу — сейчас, когда я хотел бы озарить вересковую принцессу всем светом, что найдётся в старом доме! — сказал он приглушённым голосом. — Знаете ли вы, что этим драгоценным вечером я переживаю своего рода второе рождение?.. Я был ещё очень молод, когда сам присудил себя к тому, чтобы пойти по степенному и размеренному пути взрослого, пожившего человека… Грубо и неумолимо я подавил пылкие родники юности в моём сердце — я не хотелбольше быть молодым… и теперь, когда я на самом деле уже не юн, они неудержимо пробиваются наружу и требуют своих прав, своих просроченных, конфискованных прав!.. И я безвольно отдаюсь им — я невыразимо счастлив снова чувствовать себя молодым, как будто этого драгоценного сокровища в моей груди не коснулись ни годы, ни скверный опыт — разве это не глупо со стороны «старого-престарого господина», которого вы впервые увидели на пустоши?
Я прижалась щекой к его груди, вздымаемой бурным дыханием. Беспокойство об отце, страх перед действиями Шарлотты, люди вокруг меня — всё померкло перед дрожащими словами, шёпотом проникающими мне в уши… И он со своим острым взглядом — он, наверное, знал, что со мной происходит…