Страница 61 из 83
Так прошло три месяца. Я с гордостью разглядывала мой твёрдый, уверенный почерк, в котором чувствовалось дыхание жизни. Я тайно переписывалась с моей тётей Кристиной. В своём первом письме она горячо поблагодарила меня за деньги и сообщила, что отправляется на лечение в Дрезден и твёрдо надеется снова обрести свой утраченный голос. По её словам, я была её спасительницей, ангелом-хранителем и единственным существом, имеющим сочувствие к бедной, тяжко страдающей женщине. Это письмо настолько меня тронуло, что я однажды робко рискнула упомянуть мою несчастную тётю в разговоре с отцом. Он возмутился и навсегда запретил мне произносить её имя; причём он с негодованием сказал, что не понимает, как Илзе позволила мне узнать об этом мрачном эпизоде семейной истории… Поэтому тётины всё более частые письма пугали меня, но я не могла их игнорировать — мне было её очень жаль.
Но в моей жизни появились и другие заботы. Я, не знавшая ещё несколько месяцев назад, что такое деньги, сейчас боязливо пересчитывала каждый грош — и их часто не хватало. Я с радостью и даже с некоторой ловкостью взяла на себя заботы о нашем маленьком хозяйстве; каждый вечер я накрывала в библиотеке небольшой столик к чаю — роскошь, которой мой отец давно не видел; но то, что в итоге всё это должно быть оплачено, я поняла только тогда, когда горничная передала мне длинный список расходов.
— Деньги? — отец испуганно оторвался от своих бумаг, когда я ему без задней мысли принесла список. — Дитя, я не понимаю, за что? — Он стал шарить по карманам. — У меня ничего нет, Лорхен! — объяснил он, беспомощно пожимая плечами. — Откуда же? Разве я не оплатил недавно счёт из отеля?
— Да, отец! Но то был счёт за ужины! — ответила я, запинаясь.
— Ах вот оно что! — Он обеими руками взлохматил волосы. — Да, дитя, для меня это совершенно внове — я никогда в этом не нуждался… Вот, гляди, — он показал на кусочки сахара, торчащие из серого кулька бумаги на его письменном столе, — это исключительно сытно и полезно для здоровья.
Ах, как я испугалась — у меня вдруг открылись глаза! У моего отца был довольно значительный доход; но ради своих коллекций от отказывал себе даже в самом необходимом. Отсюда и его ужасно худое лицо, которое, правда, благодаря моей и Илзиной заботе заметно округлилось и поздоровело. Я бы могла — ради него самого — выступить против этой сахарной диеты. Но мне не хватило мужества протестовать, я не решалась и просить, хотя мне приходилось видеть, как он тратит сотни талеров на пожелтевшие рукописи или старую майоликовую вазу, не оставляя себе ни пфеннига. Его мягкое, милое лицо, его почти детская радость, с которой он показывал мне приобретённые сокровища, и моё глубочайшее уважение к его работе и его учёности заставили меня отказаться от возражений.
Я достала маленький кошелёк, который Илзе положила мне в чемодан «на крайний случай» и который я до сих пор не трогала. Его содержимого хватило на некоторое время; но с последними деньгами вернулась и мучительная забота. К Илзе я не могла обратиться с такого рода просьбой, и к господину Клаудиусу тоже — я ведь должна буду постоянно докладывать ему, на что я трачу деньги из моего наследства. Сейчас, когда я стала яснее судить о людях и вещах, я вспомнила, что он полностью забросил коллекционирование, как только оно превратилось в страсть — и я прекрасно поняла поговорку, что такой коллекционер заберёт деньги даже с алтаря; поэтому я не могла ожидать, что он пойдёт мне навстречу в моей просьбе. Но на то, что я сама заработаю, он прав иметь не будет; мне даже не нужно будет рассказывать ему, на что я трачу заработанные деньги… Так мне пришла в голову спасительная идея.
Уже на второй день после несчастья в долине Доротеи я в окне одной из задних комнат увидела молодую девушку, чья мать утонула. Глубоко склонив красивое, бледное лицо, она так усердно работала, что мне даже не удалось поймать её взгляд.
— Что она делает? — спросила я у фройляйн Флиднер.
— Она попросила дать ей какое-нибудь занятие, поскольку надеется таким образом заглушить свою боль. Она подписывает пакетики с семенами — её отец был учителем в долине Доротеи, и она пишет очень красиво.
Я снова вспомнила об этом, когда Эмма, горничная, снова принесла мне список расходов — но у меня не было ни пфеннига, и я, запинаясь, попросила её о нескольких днях отсрочки. Она, очевидно удивлённая, удалилась, а я около шести часов с бьющимся сердцем отправилась в главный дом… Это был вечер чаепития у господина Клаудиуса — моего отца тоже пригласили, но пока он был в резиденции, чтобы поприветствовать принцессу Маргарет, которая вернулась в замок после трёхмесячного отсутствия.
Я сняла пальто в комнате фройляйн Флиднер.
— Детка, — несколько смущённо сказала пожилая дама, прижав мою голову к груди, — если с вашей кассой будет что-то не в порядке, вы, конечно же, обратитесь ко мне?
Я пришла в ужас — Эмма проболталась; но мне не хотелось сознаваться в моих трудностях — было стыдно из-за отца. И что мне даст, если она одолжит мне денег? Ведь их надо будет вернуть… Я сердечно поблагодарила её и твёрдым шагом направилась в контору — впервые с тех пор, как Илзе уехала.
Ещё из коридора я услышала, как господин Клаудиус ходит по комнате туда-сюда. Когда я открыла дверь, он обернулся на шум и остановился, заложив руки за спину. На его столе горела лампа с зелёным абажуром, все остальные столы были не освещены — господа уже ушли с работы.
Меня охватила дрожь — этот высокий, стройный человек только что быстрыми шагами мерил опустевшую полутёмную комнату — я сразу подумала о тех временах, когда страстная боль без устали гоняла его по саду. Моё появление в конторе, казалось, неприятно поразило его — он невольно взялся за абажур и снял его с лампы, так что её свет залил мою робко застывшую на пороге фигуру. Мне стало так неуютно, как будто я стояла у позорного столба; но я собрала в кулак всю свою волю, подошла к нему и с неловким поклоном положила перед ним на стол бумагу.
— Не будете ли вы так добры посмотреть на почерк? — сказала я, опустив глаза.
Он взял в руки бумагу.
— Красивые, чёткие буквы — выглядят крепкими и упрямыми, я бы даже сказал воинственными, но не лишены грации, — сказал он и с полуулыбкой повернулся ко мне. — Можно подумать, что пишущий надел железную перчатку, чтобы замаскировать маленькую нежную ручку.
— Значит, они красивы — но пригодны ли они? Я была бы рада! — сказала я нервно.
— Ах так, это относится к вам больше, чем я думал — это вы писали?
— Да!
— И что вы понимаете под пригодностью? Разве вам не достаточно, что вы теперь пишете так красиво, ловко и бегло?
— Нет, далеко не достаточно! — быстро возразила я. — Я хочу писать так, чтобы мне можно было доверить работу. — Ну вот, я высказалась, и моя смелость возросла. — Я знаю, что у вас женщины тоже надписывают пакетики с семенами — может быть, вы попробуете и со мной?.. Я буду очень стараться и работать точно по инструкции. — Я поглядела на него, но тут же опустила взгляд — его синие глаза так пылко и вместе с тем так сочувственно смотрели на меня и были так выразительны, словно они и не принадлежали его спокойной и горделивой фигуре.
— Вы хотите работать за деньги? — спросил он тем не менее очень хладнокровно, почти деловым тоном. — Вам не пришло в голову, что вы в этом не нуждаетесь? У вас ведь есть наследство… Скажите мне, сколько вам нужно и для чего. — Он положил руку на железную шкатулку, стоявшую на столе.
— Нет, я так не хочу! — живо вскричала я. — Пускай они лежат и дальше. Моя дорогая бабушка сказала, что их достаточно, чтобы уберечь от нужды, а я ещё не в нужде, избави бог!
Он убрал руку со шкатулки — я не знаю, почему при виде его своеобразной улыбки мне сразу же подумалось, что он тожезнает про Эммину болтовню. Это повергло меня в уныние и одновременно укрепило в моём решении.
— У вас, очевидно, не совсем верное представление о работе, за которую вы хотите взяться, — сказал он. — Я знаю, что через пять минут ваши щёки станут красными, а мысли в голове и ноги под столом восстанут против ненавистной писанины…