Страница 35 из 65
Командир благодарит экипажи за отлично выполненную работу. Настроение, понятное дело, у всех приподнятое, но тут снова раздается голос того штурмана, и он опять что-то мелет про ошибку, причем каким-то совсем уже плаксивым тоном. Его пытаются утешить, типа, какие пустяки, не бери в голову. Короче, американцы возвращаются домой и через пару часов узнают, что вместо Лейпцига (или чего-то там, я уж не помню) их эскадрилья отбомбилась по Праге! Представляете? Где Лейпциг и где Прага! Как у них горючки хватило? Вот уж правда — наши «Ланкастеры» с ихними мастодонтами лучше не равнять. Ну так вот… ага, стали, значит, выяснять что к чему и как это получилось. На разборе полета главный штурман спрашивает штабистов: в чьих руках Прага? Да все в тех же пока, в немецких, отвечают. Тогда по какой причине кипиш? Чего вас не устраивает? Да, собственно, особого кипиша и нет, говорят ему, только в следующий раз будьте повнимательней. Там недалеко и до русских, а это уже скандал. Погоди-погоди, — Тэрум пресек чью-то попытку вставить слово, — главное-то не в этом. Тот самый штурман, который твердил про ошибку, оказался чехом. Родился и вырос в этой самой Праге, перед войной бежал в Штаты от немцев, специально выучился штурманскому делу и записался в американские ВВС, чтобы мстить фрицам за Судеты и прочее, и на тебе — бомбил собственный город. Каково! Говорят, его до сих пор поят всей эскадрильей, чтобы залечить душевные раны.
Рассказанное Тэрумом было чистейшей правдой. Алекс тоже слышал про этот случай. Он даже запомнил, как звали того несчастного чеха из 389-й бомбардировочной группы американских ВВС. Вонючка-младший. Не очень благозвучное прозвище. Вероятно, где-то неподалеку служил и Вонючка-старший.
У американцев вообще считается, что, чем одиознее название самолета и дурашливее прозвища членов экипажа, тем больше шансов у них отлетать свой тур из тридцати боевых и вернуться домой живыми. Всякие там «Ночные почтальоны», «Око возмездия» или «Шаги в тумане», хоть и отдают известной долей абстракции, но разбиваются чуточку чаще, чем, скажем, «Шлюха из Бредока» или «Тухлая свинья». Особым шиком считается назвать свой самолет с намеком на инферно вроде «Жажды смерти» или «Билета в один конец» и украсить кабину раскроенным черепом.
Алексу припомнилось, как родилась и утверждалась эмблема их эскадрильи. Если отдельный самолет можно было разрисовать чем угодно, не выходя, конечно, за рамки приличия — все-таки летчиков иногда посещала королевская чета, то в отношении эмблемы всего подразделения вольности не допускались. На листе ватмана их лучшие живописцы изобразили черного медведя, пронзенного пущенной из облаков стрелой, намекая на то, что этот зверь — исторический символ Берлина — поражен их усилиями. Долго спорили над девизом, перебрав десятки латинских изречений, но так ни на чем и не остановились. То слишком высокопарно, то длинно, то затасканно. Решили плюнуть на девиз и с одним из отпускников отправили рисунок в Лондон на согласование в Королевскую геральдическую палату. Ответ пришел на удивление быстро. Эмблема в целом была одобрена, ее только подправили, убрав или упростив некоторые детали, а на оперении стрелы изобразили цифры «9» и «8». К новому рисунку было приложено чрезвычайно лаконичное словесное описание — «Небесная стрела пронзает черного медведя». Командование поддержало инициативу, а тут еще по случаю очередного крупного успеха эскадрилью посетил король. Он тоже одобрил эмблему и даже расписался на ее эскизе. А через месяц в штаб части доставили пакет с красивым фирменным бланком, на котором была отпечатана эмблема, ее описание, некоторые другие данные, касающиеся воинской части, а также печать и роспись главного герольда двора. На следующий день на каждом самолете 98-й Ванкуверской появилось изображение ее эмблемы. Оно было не более восьми дюймов в поперечнике, чтобы не бросаться в глаза и не информировать противника при встрече с ним в воздухе. А еще через несколько дней эскадрилью прозвали Линкольнширскими браконьерами.
— Что скажешь, дрезденец? — спросил Тэрум-Наф-Наф.
— Интересная история, — улыбнулся Алекс, — только говорили, что эта эскадрилья все же не дотянула до базы. Они садились куда попало в Бельгии и Франции.
— Все дело в том, господа, что янки безразлично, как и куда бросать бомбы, — сказал один из присутствующих. — Ни осветителей, ни маркеров, ни секторов. Внизу что-то дымит, ну и отлично, нам сюда, парни. Наши друзья англичане поработали здесь ночью на своих самолетиках. Вечно за ними приходится доделывать…
— Интересно, что бы они делали, если бы получили приказ атаковать ночью нетронутый город, да еще при плохой погоде? — усмехнулся Спидман.
— Им пришлось бы прежде подкупить бургомистра, чтобы он включил все уличные фонари, — выпалил Тэрум.
Англичане засмеялись.
— И все равно бы промахнулись…
— Нет, друзья, вы несправедливы, — решил защитить союзников самый старший из присутствующих по имени Рон Дэниелс. — У янки отличное оборудование. Мы сами используем их радары и многое другое. А вот насчет уличных фонарей, так, кроме шуток, я где-то слышал, что было такое предложение, причем как раз от бургомистра крупного немецкого города. Он испросил разрешение у своего гауляйтера во время налета при небольшой облачности включить не только все фонари в городе, но и свет во всех домах при отдернутых шторах. Это, по его мнению, должно подсветить нижний слой облаков и скрыть нашу световую разметку.
— И что? — спросил кто-то.
— Гауляйтер, конечно, не разрешил.
— А ваше мнение? — поинтересовался Алекс.
— Перед войной я не раз пролетал над ночным Лондоном при не слишком плотной облачности или в туман, — ответил Дэниелс. — Иногда подсветка была настолько яркой и равномерной, что даже Темза не просматривалась. Так что в этом есть определенный смысл, когда речь идет о большом городе, в котором нужно разбомбить определенные цели. Если же город вроде нашего Ковентри или ихнего Хемница, это если и забьет нашу разметку, то взамен все равно очертит нужные нам границы. А вот если включить весь городской свет в момент маркировки цели зеро, — понизил голос Дэниелс, — и если при этом будет необходимая концентрация низкого тумана, «Мосси» рискуют не найти объект, особенно когда он находится где-то внутри пятна, а не за окраиной. И знаете почему? Потому что подсветка снизу — это совсем не то, что подсветка сверху. Она полностью устраняет тени от высоких строений. Весь рельеф растворяется, и разобрать что-либо, если и возможно, то на порядок сложнее. А когда маркировщики, побросав куда попало свои светлячки, улетят, выключай фонари. — Дэниелс жестом руки опустил ручку воображаемого рубильника. — Подлетевшим следопытам придется ломать голову, от какого маркера плясать.
— Все это очень сомнительно, а в случае Хемница, о котором ты, Ронни, только что упомянул, так и вовсе бессмысленно, — возразил редко вступавший до этого в разговор бомбардир, попавший в плен совсем недавно. Его имя Алекс не расслышал.
— Понятно, Хемниц не так велик…
— Не в этом дело. Просто исходная цель там выбрана в трех милях за чертой последних строений. Она достаточно протяженная и совершенно плоская, так что тени не отбрасывает в любом случае. Зато в хорошую погоду даже при слабой луне видна издалека.
— Что же тогда нам никак не дается этот Хемниц? Сколько уже было попыток? Три?
— Три, — подтвердил бомбардир, — не считая американцев. Я лично участвовал во всех трех, но те атаки производились еще по старому плану, кроме самой последней, где нас опять же подвела погода. Сэр Харрис внес Хемниц в список приоритетов в августе прошлого года в рамках программы «Удар грома» вместе с Берлином, Лейпцигом и Дрезденом, которые уже разделаны под орех. Так что Хемниц спасала только облачность. Но маршал не отступится от своего. На такие упрямые цели, даже если они не столь важны, у нашего «бомбера» отрастает ба-альшущий зуб. Уверяю вас, он дождется благоприятного момента и сотрет этот чертов Хемниц в порошок, даже если до конца войны останется меньше часа.