Джампер: История Гриффина

Терпеть не могу выхлопные газы.

Я нашел класс карате в Найтсбридже, при крутом спортзале. Стоило это дорого, и мне пришлось подделать на справке подпись отца, зато там были весьма приличные раздевалка и душевая. Я внес сумму за год.

Сделал такой подарок самому себе на день рождения. Мне исполнилось тринадцать.

Я «принимал ванну» в Норе — обтирался губкой с холодной водой, но для настоящих банных процедур требовались дополнительные работы, возможно, газовый водонагреватель, и слив, чтобы мыльная вода могла утекать под камни, но мне претила сама идея. Я представил себе, как какой-нибудь горный ручей, куда приходит на водопой горный козел, вспенивается и пузырится мыльными хлопьями. Поэтому, расположившись в маленькой пещерке, я пользовался туалетом-ведерком с хвойным дезинфицирующим концентратом, а когда возникала необходимость, поздней ночью выливал его в один из биотуалетов парка, в зоне для пикников.

Действовать приходилось с оглядкой. Разумеется, рядом с залом карате я не прыгал. Много ездил на метро, прыгая на разные станции, перед прыжком всегда старался выбрать точку, куда еще не перемещался. А также выбирал места, которые не попадали в поле зрения камер наблюдения, — где стояли телефонные кабинки или отбрасывали тень доски с информацией.

Возвращаясь обратно в Нору, я просто прыгал из движущегося поезда, куда бы он ни ехал. Выбирал наименее людный вагон и прыгал, когда никто на меня не смотрел, или переходя в следующий и оказавшись в шумном тамбуре между скрежещущими дверьми.

Иметь занятия, которые требовалось регулярно посещать, было здорово. Это означало, что у меня теперь есть расписание, какой-то распорядок дня, — от всего этого я уже успел отвыкнуть.

Естественно, мне понадобились часы.

Причем такие, которые показывают разные часовые зоны, одновременно в двух разных местах. Я поставил их на американское тихоокеанское время, минус семь, и лондонское, по Гринвичу. Нажимаешь кнопочку, и высвечивается время в Пхукете, а Гринвич — плюс семь.

Свой завтрак, хлопья, я чаще всего ел в Норе. Для этих целей приобрел маленький двенадцативольтовый холодильник и хранил там молоко. Я вставал в восемь утра, а в четыре начиналось карате для подростков. Выяснилось, что я — не самый младший, но точно самый низкорослый в группе.

Что ж, пришлось стараться компенсировать этот недостаток.

— Суровый малыш, — сказал обо мне как-то старший инструктор, сенсей Петел младшему инструктору Мартину, который с нами занимался. Я был весь в синяках, но не сдавался, нанося удары ногами и руками.

— Что-то он не в порядке! — говорил Мартин, широко улыбаясь. Он-то знал, что я услышу. Просто дразнился. — Эй! Поменьше блокируй головой, слышишь!

После занятия я сдавал вещи в прачечную (за фунт), куда относил одежду, кимоно и постельное белье примерно раз неделю.

Обедал чем попало, обычно в Лондоне, безо всяких прыжков. Конечно, там был уже вечер, но если хочется какой-то конкретной еды, и ты не можешь найти ее в Лондоне, значит, плохо ищешь. За исключением мексиканской, пожалуй. Я ел блюда индийской и китайской кухни, а иногда просто немного рыбы с картошкой.

Недалеко от спортзала находилась библиотека, где я просиживал над своими учебниками. Я все еще занимался точными науками по французским книжкам и математикой — по испанским, так что женщины, работавшие в библиотеке, неизменно говорили «бонжур, мон ами» или «комо эста». Библиотекарши слегка удивились, когда поняли, что не такой уж я иностранец, но зато всегда приходили на помощь, если я застревал с математикой или химией.

Они заверяли меня, что работники библиотеки вообще живут лишь для того, чтобы отвечать на вопросы. А я приятно отличался от детей, которые хотели знать, «где хранятся рефераты», или тех, что приходили, чтобы целоваться между стеллажами, а то и покурить травку в туалете.

Ужин мог быть где угодно. Утром в Пхукете, в Сан-Диего. Но не в Лондоне — там уже было за полночь.

Иногда я со своей лодкой прыгал в бухту на двадцать миль к востоку от Ла Крусеситы и нырял за своим ужином, лобстером или рыбой, а потом готовил его на берегу, с лаймом и перцем.

Затем — обратно в Нору, помыться — и снова в путь, забрать вещи из прачечной, и так по кругу.

Через полгода сенсей Петел разрешил мне посещать вечерние занятия для взрослых. Они протестировали меня на никкью, коричневый пояс низшего разряда, и я, хоть и с большим трудом, выдержал экзамен.

Мне не слишком нравились правила, ката. Я не видел в них смысла, поэтому и заниматься стал вполсилы.

— Что ж, — произнес сенсей Петел, когда услышал, что я об этом думаю, — придурковат ты, что ли, малость, а? — Усадил меня на пол и велел: — Смотри.

Он показал первые два шага Хайян Шодан, нижний блок и средний удар при наступлении. Чуть замедлил движения между блоками и нанес удар.

— Вот как надо! А теперь подойди сюда и нападай. Внешний удар.

Я поднялся и исполнил свой лучший прием. Он выставил нижний блок, нейтрализовав его сбоку, и костяшки его руки проехались по моему носу, так что я упал, потеряв равновесие. Даже не смог уследить за его движением, но ведь он сделал шаг! На долю секунды я даже задумался, не прыгнул ли он.

— Как ты думаешь, каким образом я этому научился? Как я это освоил? Это не по наитию пришло. Теперь смотри. — Он продемонстрировал полную ката, но на сей раз с другой интенсивностью и ритмом. Блок — удар, блок — блок — удар. Его движения выглядели как будто и не быстрыми, но плавно превращались из одного в другое.

— Хочешь лучше боксировать — разберись со своими ката, ладно? — Он постучал мне по лбу. — Немного воображения. Ты думаешь, ты тут один как перст. Но это не верно. Ты окружен врагами. Действуй соответственно.

Во, блин!

Раз в несколько месяцев я звонил Сэму из телефона-автомата. Я говорил по-испански и просил к телефону Карлотту или Розу, или использовал еще пяток разных имен. Если он говорил: «Вы ошиблись номером», — и вешал трубку, мы встречались на следующий день по дороге из Тексако, на подъеме, откуда открывался вид на много километров вокруг. Если же его ответ был: «У нас таких нет», — приходилось откладывать встречу: это означало, что на следующий день он занят или ему кажется, что это небезопасно.

Но на этот раз все было нормально, они с Консуэло сидели на складных стульях, а я расположился на заборе, и мы все вместе ели вкусный карри и говорили по-испански.

— Алехандра возвращается домой, — рассказывала Консуэло. — Она просила передать тебе, что скучает по чупулине. — Консуэло коротко улыбнулась, но вообще-то было видно, что она расстроена.

— А тот посыльный из «Вилья бланка» все еще там?

— О да. Угощает в барах мою родню, позволял Родриго брать его машину, чтобы вечерами ездить к девочкам.

— Придурок! Неужели ему никто не сказал?! — Мне захотелось пойти и наподдать Родриго. Это больно укололо меня. Я думал, Родриго мой друг.

Сэм передернул плечами.

— Что ему должны были сказать? То, что знает Родриго, Матео мог узнать у кого угодно. Если кто-нибудь запретит Родриго разговаривать с Матео, у Родриго появится секрет. Забей. Это ненадолго. Мать Родриго возмутилась — у него ведь нет прав — и сказала, что велит кузену Пако арестовать его, если он не будет слушаться.

— Он никогда никого не слушает, — сказал я. — А что с Алехандрой? Я волнуюсь.

Консуэло вздохнула.

— Скучает по семье. И со своим парнем рассталась, с доминиканцем…

— Я бы мог…

— Что? — спросил Сэм. — Мог бы появиться и дать им повод ее донимать?

Я спрыгнул с забора и пнул камень. Он перелетел через ограду и брякнулся в колючих зарослях. Большой палец на ноге задергано, было очень больно, но я постарался не хромать, возвращаясь обратно к забору.

— Верно. А с вами что? Вы думаете, так безопасно? — Я махнул рукой в сторону холмов и пустоши.

Шоссе находилось в семи милях к югу от нас, и грязная дорога, взбегающая к вершине холма, была вся как на ладони — пустая прямая линия, которая не сгибалась до самого подножия горной гряды.