Хобо

«Пока их теория остается в силе. Сейчас ты еще больше красный и еще больше живой». Глаза Пени, похожие на перископы, излучали недоверие. Он решил продолжить эксперимент и закурил новую сигарету. «Бог любит троицу», сказал он и выдавил из себя самую змеиную из всех ухмылок, какие я когда-либо видел. Но мне вообще не часто приходилось сталкиваться с таким, хотя человеческое лицо это чудо природы, которое способно изобразить что угодно. Парализованный громила прочувствовал эту истину гораздо сильнее, чем я. Я имею в виду, что на своей шкуре.

«Слушай внимательно, эту я погашу об твой глаз», ухмыляющийся Пеня заговорил. «Может быть, эти менты-теоретики имели в виду ожоги такого типа. Может быть, глаз не покраснеет от ожога, а ты все-таки умрешь».

Каждый грамм тела громилы задрожал. Послышалось, как он скулит, судорожно порываясь что-то проговорить. «Что ты сказал?» Пеня поднес к его лицу сигарету и опалил одну бровь. Слова громилы стали чуть более связными и понятными. «Парламент» гулял туда-сюда перед самыми его глазами, если бы у него были наклеенные ресницы, они давно бы уже вспыхнули. «Ты хочешь что-то сказать, или мне почудилось?»

Я ослабил хватку ровно настолько, чтобы автомеханик смог ворочать языком. «Они поехали к Ранко в Алексинац», прохрюкал он.

«К Ранко?», Пеня наслаждался сигаретой. Он говорил, не выпуская ее изо рта.

«Ранко, он занимается жестянкой и покраской. Его мастерская на выезде из Алексинца в сторону Житковца», панически объяснял громила, дергая руками, которыми ему было не за что ухватиться.

«Значит, они еще там?»

«Если только не раздумали перекрашивать машину».

«Молись, чтоб не раздумали, а то мы тебе отчикаем и перекрасим яйца, чтобы ты смог подарить их детям на Пасху».

Он погасил сигарету об руку слесаря. В моих объятьях, ставших более свободными, громила зарычал так, словно хотел оживить своего покойного отца, покойную мать и всех остальных покойных родственников.

«Не мычи, вол», я заткнул его ударом по темени, «а то я тебе устрою бойню». Даже если бы он терпел поджаривание молча, я бы все равно ему вдарил, куда угодно. Я чувствовал вдохновение.

Пеня пошел к телефону, сообщить Барону новости. Разговор был коротким. «Ауди», восьмерка не должна был уйти за пределы территории Барона.

«Поехали», Пеня погрозил пальцем обессилевшему громиле, которому теперь потребуется время, чтобы снова почувствовать себя «владельцем мастерской». «Если ты нас наколол, я вернусь и выбью регистрационный номер на твоей башке».

«Не бойся, это будет не больно», шепнул я ему на ухо. «Мы тебе сделаем свинцовую анестезию». И оттолкнул его от себя как можно дальше. Пришлось воспользоваться обеими руками. Он действительно был человеком огромных размеров, хотя что это за человек. Даже не проводил нас.

«Какой план?», спросил я Пеню, вдыхая ночной воздух, состоящий из одних выхлопных газов. Их вонью я душил другую. «Поедем к Ранко в Алексинац?».

«Туда уже едет другая команда. Мы свое дело сделали». Он поглаживал себя по луноподобному черепу, вытирая пот. «Столько сигарет потратил на эту скотину!», пробурчал он и завел машину. «Надо куда-то заскочить, купить пару пачек. Не люблю оставаться без курева».

«Конечно, заскочим». Домой мне не хотелось.

Пока мы кружили по городу, выбирая место, чтобы передохнуть, купить сигареты, выпить и все такое, я рассказал Пене, что произошло со мной в «Клубнике». Он слушал меня рассеяно. «Что, диджей, ты, кажется, потрясен? Я же сказал, ты можешь ее удочерить». Я сидел, скрестив руки, и смотрел через лобовое стекло. Пеня топтал меня, не снижая темпа: «Знаешь, что говорят строители, когда заливают бетон?».

Я молчал, общаясь с ветровым стеклом, но оно тоже что-то скрывало. Пеня ответил вместо него: «Какой бетон, такая и опалубка».

Я понял, почему он сказал мне это без насмешки.

«А ты знаешь, что говорят опытные ебари?», спросил я только для того, чтобы не остаться в долгу.

«Что?», он сильно наклонил голову в мою сторону, и я подумал, уж не хочет ли он положить ее мне на плечо. Его веселило, что меня, так по-идиотски скомпрометированного, теперь можно топтать как угодно.

«Что каждый человек педофил до определенной границы». Я видел волоски, торчащие у него из уха.

«Мне кажется, что так говорят не опытные, а закомплексованные ебари», процедил он, одну за другой открывая мои карты.

«Уж ты-то в ебарях разбираешься». Я был зол на себя за то, что вообще завел разговор про того мальчишку. Какого хрена я мог от него ждать?

«Я разбираюсь кое в чем другом», сказал Пеня и легонько ткнул меня кулаком в плечо. Неоновые надписи бежали перед нами как ожившие дорожные знаки, указывающие направление полуночникам, бездельникам и любопытствующим. «Диджей, ты оказался зверем что надо. Видел бы ты себя еще совсем недавно. Например, когда я в первый раз за тобой приехал. Я тебя просто не заметил. Вообще. Пустое место. Мне было непонятно, почему Барон тебя взял. Но он-то умеет почуять зверя. Он раскусил тебя с первого взгляда». Пеня затормозил и въехал на тротуар, недалеко от группы парней, которые стояли и пялились на другие группы, которые пялились на них. Есть хорошее, простое правило — никто не станет на тебя смотреть, если ты не смотришь на него.

«Как Барон меня раскусил?», я вернулся к сказанному Пеней.

«Да так», и он щелкнул пальцами.

Я посмотрел на него очень, очень ясным взглядом, хотя мне самому ничего не было ясно. «Прости, Пеня, но я не понимаю, что ты хочешь этим сказать».

«Ты — один из нас», в его глазах светились гордость и одобрение.

Своими загадками он доводил меня до паранойи: «Каких таких — нас?».

«Таких, которым нечего терять. Поэтому не пытайся заморочить мне голову своими душещипательными историями. Ты не пациент. И не дай тебе бог когда-нибудь им стать». Пеня закончил отмывать мою обнаруженную им личность.

Ну, что-то в этом было. У нас с ним было нечто общее. И он, и я терпеть не могли наркоманов и наркотики, мелкое жулье и крупных подхалимов. И мы этого не скрывали. Правда, я все равно не понял, что он подразумевал под словом «пациент»? Но спросить не успел, потому что в голове у меня вдруг возникла грязная физиономия Пижона Гиле. Точнее, возникло нечто другое. Наконец-то в моих руках оказался джокер! Теперь можно было начинать ночь.

*

Когда я вошел в офис, Барон, закрыв глаза и скрестив на груди руки, слушал Стиви Уандера ранних семидесятых — сдержанная баллада в среднем темпе с синтезатором на заднем плане. Эти хрестоматийные звуки напомнили мне о днях, когда я покупал пластинки, чтобы дарить их дорогим мне, и при этом всегда неправильным, людям, а это лучше, чем продавать их незнакомым коллекционерам. Но от виниловых воспоминаний толку было немного, и я застыл у двери, стараясь ничем не помешать наслаждению. Сам я был плохой публикой, да и кому удастся впасть в транс, стоя с руками на заднице.

Плечи Барона слегка подрагивали, погрузившись в музыку, он расслаблялся в своем готическом кресле. «Эта песня обладает духом», мечтательно вынес он свое суждение. Для него словом обладать выражалось естественное духовное состояние. Барон продолжал спокойно жмуриться в позе «хайер энд хайер»[27]. У него были тяжелые веки и заметные мешки под глазами, мне был виден мужественный «греческий» профиль, густые темные волосы, безукоризненно зачесанные ото лба к затылку. Все-таки это действительно был человек без лица, каким-то образом ему удавалось заставить меня видеть его именно таким.

«Все много мудозвонят о душе, но дух — вот это». Стиви Уандер парил над рефреном мелодии, которая звучала без участия голоса. «Это переживет время». Я слушал, как они разговаривают друг с другом точно подобранными словами. Потом Барон медленно открыл глаза, чтобы убедиться в той истине, которую изрек: «Один только Стив Уандер умел пользоваться синтезатором как церковным органом. Видишь, все эти негры из прошлого учились своему ремеслу в церкви».