Страница 18 из 54
— Какие чувства вы бы испытали, скажи я, что дрозда, залетевшего к вам через каминную трубу на прошлой неделе, зовут Дейв?
— Скепсис — и любопытство.
— То есть вся эта ситуация с Дейвами не вызывает у вас исключительно негативные ощущения...
— Я просто не понимаю, почему это обязательно должен быть Дейв.
— Ну, Колин Клагфартен — сочетание откровенно смешное, как Рональд Макдональд. А Дейв Клагфартен — имя звучное и весомое.
Несколько минут я перевариваю это предложение. Дейв продолжает добродушно улыбаться. Ему нравится тишина — он считает, что мы существуем в контексте тишины, и вне зависимости от того, наблюдается ли ее отсутствие или присутствие, его можно использовать как лакмусовую бумагу для собственной личности.
— Вы же ведь не хотите сказать, — выдавливаю я наконец, — что все это начинается с вас?
— Нет, нет, конечно же нет. Я абсолютно уверен — это отдельно взятый случай, не имеющий связи с остальными, хотя он и ложится в схему вашего расстройства, а именно - деперсонализации.
— И все же тот факт, что библейский Давид был личностью, наиболее полно воплотившей теократические идеалы древних иудеев, и что ожидание его возвращения стало источником почти мессианского пыла...
Он пожимает плечами, снова кривит губы:
— ...Вполне допустимо предположить, что возникновение новых Дейвов отражает что-то сходное — возможно, мирское ультрамонтанство?
— Но здесь речь идет о Дейвах, а не о Давиде. — Я понимаю, что цепляюсь к мелочам, но не могу удержаться.
— Да ладно, какая подсознанию разница? Знаете, я думаю, что вы начнете чувствовать себя значительно лучше, если мы снизим дозу парстелина, — думаю, что мы даже можем достичь прорыва. Знаете, мы могли бы вместе подготовить исследование...
— Если бы я был...
— Если бы вы были... — Он кивает, улыбается. Каждой клеткой своего тела он убеждает меня произнести это вслух. И я говорю:
— Тоже Дейв.
Любовь и забота
Когда Тревис выходил из боковой двери отеля «Грамерси-парк» — стараясь не смотреть на парня, торговавшего с лотка товарами со скидкой, который незадолго до того не смог быстро и правильно выдать ему сдачу, — он чувствовал себя странно опустошенным. Брайон шел позади него, и хотя Тревис осознавал, что в этом в общем-то нет нужды, не смог удержаться: пошарив рукой у себя за спиной, он сжал восьмидесятисантиметровой толщины ляжку своего «эмота» - человекообразного спутника жизни.
Брайон немедленно на это отреагировал — поднял Тревиса, ухватив сзади за воротник твидового костюма, обнял и запечатлел на его лице несколько влажных поцелуев, одновременно утешительно похлопывая по спине и бормоча ласковую чепуху.
Тревис ощутил, как расслабляются напряженные, сжатые в тугие узлы мышцы шеи и плеч. Эффект был осязаемым — точно эмот втирал ему в кожу массажное масло. Тревис вздохнул и глубже зарылся в душистый и теплый уголок пустоты между воротничком фланелевой рубашки Брайона и колючим твидовым воротом своего пиджака. Тревис всегда одевал эмота так же, как одевался сам. Вообще-то некоторым казалось, что они выглядят на удивление неловко, точно близнецы, наряженные в одинаковые матросские костюмчики, — он об этом знал, но слишком любил Брайона, который был не простодвойником-эмотом, а неотъемлемой частью самого Тревиса.
К тому же от Брайона хорошо пахло. Дорогим мылом и лосьоном для бритья от Ральфа Лорена. Мужским потом и моллюсками, подаваемыми к коктейлю. Фланелью и сигаретным дымом. Словом, почти так же, как от самого Тревиса. Даже поцелуи Брайона приятно пахли. Тревис ощутил густую каплю слюны эмота на своей верхней губе — будь то слюна кого-нибудь еще, он бы немедленно ее вытер, но не сейчас. Вместо этого он вдыхал сладко пахнущие ферменты, лениво размышляя о том, состоит ли тело эмота из тех же веществ, что и человеческое. Вряд ли из тех же — ведь эмоты не могут пить спиртное или, там, курить сигареты, - а значит, нечто другое разливалось по невидимым глазу пульсирующим трубкам в их огромных телах.
Думать о том, из чего состояло тело Брайона, Тревису совсем не понравилось — более того, подобные мысли определенно вызвали у него тошноту. Так что он оставил их и еще глубже зарылся в уютное убежище обнимавших его гигантских рук. Огромные ладони эмота поглаживали спину Тревиса, плечи, волосы — нежно, но твердо. Спиной он почувствовал гул голоса Брайона прежде, чем до его ушей донеслись приглушенные слоями ткани слова:
— Переживаешь из-за сегодняшнего вечера, Тревис?
Тревис напрягся. Сегодня вечером ему предстояло «свидание» — как же он ненавидел это слово. Было в нем что-то детское. Будто он и девушка, которую он пригласил, — влюбленные подростки, а не взрослые люди, находившие общество друг друга приятным. «Тебе ведь даже слово не нравится, правда?» Ласковая ладонь почти накрыла макушку Тревиса — словно на него надели защитный шлем из плоти, костей и сухожилий. Звучный голос эмота обладал весьма приятными модуляциями. Сочувственные слова попадали прямиком в сердце Тревиса.
- Есть в нем что-то детское, - пробормотал он.
Брайон издал усмешку-урчание и еще крепче прижал его к себе. Обнял Тревиса и поднял высоко в воздух зарождавшегося вечера, крутя при этом тело своего «взрослого», позволяя Тревису обозревать «Грамерси- парк» вверх тормашками. Тревис заметил надменную особу, которая, позвякивая драгоценностями, выгуливала мини-шнауцера на крыше мира. Потом Брайон ловко опустил его и, в последний раз влажно чмокнув в лоб, осторожно поставил на ноги.
— Да не волнуйся ты так, — увещевал Тревиса Брайон. — Уверен, Карин нервничает не меньше твоего. И ей тоже не нравится слово «свидание». А теперь пошли — нам надо поторапливаться, чтобы успеть вовремя.
Километрах в шести оттуда, на северной стороне Двадцатых улиц, Карин, той самой, с кем Тревису предстояло вечером «свидание», действительнобыло не по себе. Она чуть не решилась все отменить. Карин познакомилась с Тревисом пару недель назад, на дегустации вин, устроенной ее подругой Ариадной. Это было чистой воды снобистское мероприятие — Ариадне не терпелось похвастаться своей коллекцией вин, а также новой квартирой-лофтом, в которой помещалась и студия, в Сохо; Карин еще подумала, что в такой большой студии запросто смогли бы разместиться Огюст Роден, Генри Мур и Дэмиен Херст, вместе взятые, при этом не мешая друг другу и не путая инструменты и материалы. Словом, пустая трата полезной площади — особенно если учесть, что сама Ариадна была художником-миниатюристом.
Друзья Ариадны по большей части косили под богему — такой тип людей весьма распространен в «артистических» районах вроде Сохо, Гринич-Виллидж, Трайбеки и их окрестностях; эти ребята строили из себя подобие бедных студентов из «интеллектуальных» парижских кварталов на левобережье Сены, а сами жили на доходы от траншей ценных бумаг компании «Америкэн телефон энд телеграф». Они вечно планировали устраивать какие-товыставки, издавать какие-токниги и журналы, что-тоснимать или строить — но никогда ничего не выставляли, не издавали, не снимали и не строили. На одной из Ариадниных вечеринок такой вот полубезумный юноша с собранными в косичку волосами даже сообщил Карин, что собирается «презентовать презентацию».
— В смысле? — вежливо переспросила Карин.
— Ну, вроде как, чтобы понять, что мне надо.
— А когда ты поймешь, что тебе надо, — что тогда?
— А? Ч-черт, я даже... словом, посмотрим, надо ли оно мне будет или нет.
Услыхав такие примитивные суждения, Карин поспешно ретировалась. Позднее она не без удовольствия заметила, что юношу с косичкой, мертвецки пьяного и что-то нечленораздельно бормотавшего слюнявым ртом, уносил его собственный эмот.
Но в вечер винной дегустации никто особенно не напился — а Карин познакомилась с Тревисом. Сперва Тревис, одетый в безупречный английский твидовый костюм в стиле ретро, показался ей довольно странным. Тревис курил и потому стоял поодаль, у пожар ной лестницы, игриво болтая с Карин через окно. Она не особо одобряла курильщиков, но и не порицала их. Словом, в первую встречу она нашла Тревиса довольно привлекательным и необычным — во всяком случае, он уж точно выгодно отличался от позёров-рантье, которые с важным видом расхаживали по студии, вертя в пальцах винные бокалы, будто были аристократами бог знает в каком колене.