Страница 17 из 54
— Мне пора.
— Но...
— Нет, правда. Вельма. Я с ней встречаюсь. Я говорил.
— А ты уверен... Ну, что это вообще хорошая идея?
Он привстает. Слегка покачивается в неудобном,
жестком зазоре между стулом и прикрученным к полу столом. Лошадиная голова, волосы, которые как будто кто-то нарисовал прямо на черепе, руки как у обезьяны — он выглядит как марионетка. Этот Дейв не имеет ничего общего с настоящим Дейвом. Как я мог так заблуждаться? Сама его поза указывает на существование толстых, хотя и невидимых, нитей, убегающих сквозь потолок к огромным пальцам гигантского Дейва, который сидит на корточках над кафе и пытается придать видимость человечности Дейву кукольному.
— У тебя сегодня еще одна встреча с доктором Клагфартеном? — Его брови морщатся от эрзац-тоски.
— А тебе-то что? — Я бросаю на стол пригоршню мелочи, встаю.
— Эй, ну хорош... Я о тебе же ведь беспокоюсь...
Беспокоится он. Черт, я беспокоюсь. Мы все, блин, беспокоимся. Мы едины в беспокойстве, разве не так? Едины, как множество кирпичиков лего, и сжаты вместе, чтобы построить образцовое общество. Выйдя из кафе, я оборачиваюсь. Все три Дейва замерли там же, где и были. Толстый Дейв, с рукой на панели кофеварки; Старый Дейв, зависший над номером «Спортинг лайф»; марионеточный Дейв все еще болтается на своих нитках, еще не ожил. Я поднимаю руку и вращаю ладонью, подражая доктору Клагфартену.
Я иду быстро, слушая внутренний спор: аргументы за Дейва и против него. Я знаю, что последние несколько дней выдались тяжелыми. Доктор Клагфартен говорит, что мне не нужно задумываться о разных методах лечения, которые он использует на наших сеансах. Вместо этого мне стоит попытаться воспринять их как единую многогранную сущность, которая меня оберегает и ограничивает. Но даже если и так, есть что-то объективно неприятное, какая-то неправильность относительно сегодняшнего поведения Дейва. Сегодня утром его Дейвовость, вместо того чтобы успокоить меня, чудовищно меня встревожила. Я не выношу повторов. Они — самое что ни на есть копирование.
Я иду обратно, мимо старого административного здания. Это не самый прямой путь к дому Вельмы, но у меня есть вроде как потребность снова связаться с доктором Клагфартеном, хотя бы на пару слов. Я поднимаю голову и вижу, что окно его кабинета затянуто шторами. Вспоминается яичница Дейва. Если бы гигантская вилка, вроде тех, что можно увидеть на картине Магритта, воткнулась в окно офиса доктора Клагфартена, я уверен — наружу желтым потоком хлынул бы невроз.
Путь к дому Вельмы проходит через парк. Когда я прохожу через чугунные ворота, сквозь облака наконец начинает сочиться солнечный свет. Я иду не сбавляя темпа, концентрируюсь на внутреннем расположении мышц, плоти и костей; ощущаю свои ботинки как гибкие, охватывающие всю ступню мозоли, прикрепленные к пятке и носку.
У мутного, масленистого пруда для карпов, в самом центре парка, на притоптанной земле стоит маленький деревянный мостик. По нему серым ручейком снуют белки. Подрезанная и ухоженная растительность отфильтровывает скудное солнце, из-за чего земля вся в пятнах. У деревянной, по пояс высотой, ограды стоят два молодых парня, подкармливают голубей и ворон.
Если они не иностранцы, то должны ими быть. Оба одеты в дорогие пальто, из овечьей шерсти или кашемира. Волосы у них слишком блестящие, слишком темные, слишком вьющиеся. Даже с расстояния в пятьдесят где-то ярдов я вижу бакенбарды, змеящиеся от висков до челюстей. Оба они в перчатках. Я и так не люблю птиц, а голубей и ворон в этом городе уже закармливают. Нам не нужны такие вот типы, заявляющиеся в наш парк и кормящие их дорогостоящими орешками.
Голуби и вороны беснуются. Они такие здоровые. Сегодня их двуногость делает их в моем восприятии гуманоидами. В своих сальных, покрытых перьями серочерных плащах они вполне могут быть птицеподражателями, оказывающими сексуальные услуги, то есть порхание и размахивание крыльями, в обмен на орешки.
Когда я оказываюсь рядом с двумя мужчинами, один из них отворачивается от ограды — из его затянутых в перчатки рук россыпью летят орешки и голуби. «Увидимся, Дейв», — говорит его спутник, но без особых эмоций. Дейв смотрит на меня - всего один раз, но неожиданно пристально, будто читает меня. Уходит вперед, разбрасывая ногами маленькие кучки старых листьев, гнили и веточек. Очевидно, что он чувствует себя неуютно и хочет увеличить расстояние между нами. Я ускоряю шаг.
Я поймал его у восьмиугольной деревянной беседки, в которой персонал парка хранил инструменты и попивал чай. Он оказался неожиданно массивным, его тело было как водопад под мягким пальто. Драка была злобной и неуклюжей, и последствия оказались неприятными для нас обоих. В наших животных рыках и судорожных ударах не было никакой симметрии, никакой хореографии. Он рухнул на колени, быстро и тяжело — полный энтузиазма неофит церкви потери сознания.
Прислоненная к стене мотыга была чем-то испачкана. Я взвесил ее в руке. Она оказалось такой легкой, почти невесомой. Я удержался от искушения метнуть ее прямо в голубоватое небо, чтобы увидеть, как она поднимется к небесам, медленно вращаясь, — как в «Космической Одиссее 2001».
Его бумажник был сделан из кожи, чуть пушистой на ощупь. Вероятно, свиная. Кредитки, визитки, водительские права, карточка донора почки, все на имя Джонатана Д. Шзма. Я задумался об этой «Д.». Означала ли эта буква Дэвида или Дейв — не более чем прозвище Шзма ? И имело ли это теперь значение ?
Вельма открывает дверь. Она выглядит очень устало, очень серо. Дверь она открывает самую малость, только для того, чтобы я смог заметить, как устало, как серо она выглядит.
— Ты плохо выглядишь, — говорит она, — и вся куртка порвана.
— А это что такое? — спрашиваю я, указывая на дверь, на щелочку и Вельму за ней. — Вельма, я же ведь не продать тебе что-то пытаюсь — можешь снять цепочку с двери.
— Я... я не уверена, что стоит это делать. Не думаю, что хочу, чтобы ты зашел. Дейв позвонил мне из кафе — он сказал, ты немного не в себе.
— Да твою же ж мать! — Я прислоняюсь к кирпичной кладке и неловко бью кулаком воздух. Я изо всех сил стараюсь выглядеть естественно - но у меня есть подозрение, что получается так себе.
— Дейв сказал, что у тебя сегодня на три назначен прием у доктора Клагфартена.
— Ага.
— После того как Дейв мне позвонил, я позвонила доктору Клагфартену — он сказал, что ты можешь зайти к нему прямо сейчас, переговорить с ним. Он сказал...
— Что? Что он сказал?
— Что ты можешь быть немного расстроен — из-за меня...
— Из-за тебя, Вельма? — Теперь я гляжу на нее и вижу в ее глазах слезы. — Из-за тебя, Вельма?
Она трясет головой:
— Не Вельма, нет, больше не Вельма, больше... — Она рыдает, и всхлипы превращаются в цикл, истерический цикл, который она разрывает выкриком: — Д-Дейвина! Дейвина! Так меня зовут! Дейвина!
Я несколько ошеломлен собственной невозмутимостью. Я выпрямляюсь, принимая мирный, но внушающий уважение вид. Дейвина все еще всхлипывает, но уже тише.
— Если ты теперь Дейвина, значит, ты решила официально поменять свое имя?
— Да, я подала документы. — Она успокаивается.
— И сколько времени это займет?
— Где-то шесть недель.
— И до тех пор?
— Ну, ты просишь своих знакомых называть тебя так, как ты предпочитаешь... — Она уже полностью успокоилась. — В каком-то смысле в этом заключена сама идея имени. Ведь, в конце концов, имя — просто определенное условное название.
— И в твоем случае это...
— Дейв.
— Дейв?
— Именно так.
Доктор Клагфартен стоит у окна, спиной ко мне, и глядит куда-то над крышами. Желтоватое стекло придает его голосу легкую желчность:
— Вы находите подобную вездесущность имени Дейв неприятной, хмм?
— Нет, не совсем. — Я спокоен — впервые за два часа после выхода из кабинета доктора Клагфартена. Он отворачивается от окна и усаживается за стол. Улыбается мне и располагающе кривит губы.