Страница 66 из 76
— Он должен быть там! — ору я. Где же он, если не дома? И что, черт возьми, мне делать со своей жизнью без него?
Я быстро заказываю разговор со старейшим другом Беннета, Бобом, у которого на лето осталась наша машина. Беннет, уж конечно, позвонит ему первому. Удивительно, но Боб дома.
— Боб, это я, Изадора. Я в Париже. Беннет у тебя?
Голос Боба еле слышен:
— Я думал, что он с тобой.
И затем молчание. Нас прервали. Только это не настоящая тишина. Я и впрямь слышу шум океанского прибоя, или мне просто так кажется? Я ощущаю, как крошечный ручеек пота стекает вниз между моими грудями. Неожиданно опять всплывает голос Боба.
— Что случилось? Что ты там...
Затем булькающие помехи. Потом молчание. Я представляю себе какую-то гигантскую рыбу, грызущую трансатлантический кабель. Каждый раз, когда рыба рвет книзу, голос Боба умирает.
— Боб!
— Я тебя не слышу. Я спросил: вы поругались?
— Да. Это сложно объяснить. Это ужасно. Я винова...
— Что? Не слышу... Где Беннет?
— Потому я тебе и звоню.
— Что? Ничего не разберу.
— Черт. Я тебя тоже не слышу... Слушай, если он позвонит, скажи, что я люблю его.
— Что?
— Скажи, что я ищу его.
— Что? Не слышу тебя.
— Скажи, что я хочу его.
— Что? Не слышу.
— Скажи ему, что я его хочу.
— Что? Ты не повторишь?
— Это невозможно.
— Не слышу тебя.
— Просто скажи ему, что я его люблю.
— Что? Эта ужасная свя...
Нас прервали окончательно. Раздался голос телефонистки, сообщившей, что я должна сто двадцать девять новых франков и тридцать четыре сантима.
— Но я ничего не слышала!
Телефонистка утверждает, что тем не менее я обязана заплатить. Я иду к телефонной кассе, заглядываю в бумажник и обнаруживаю, что у меня вообще нет франков — ни старых, ни новых. Итак, мне приходится пройти через тяготы обмена денег и сражение с кассиром, но все-таки я плачу. Слишком накладно протестовать дальше.
Я отсчитываю франки как в наказание. Я заплатила бы сколько угодно, лишь бы оказаться дома и вспоминать все, что случилось, в спокойной обстановке. Зачем обманывать себя? Я не экзистенциалистка. Ничто не станет для меня полной реальностью, пока я этого не запишу, исправив и улучшив, как обычно. Я всегда жду, чтобы все события наконец произошли и я смогла бы прийти домой и передать их на бумаге.
— Что случилось? — спросил Адриан, появившись из мужского туалета.
— Я знаю только, что его нет в Нью-Йорке.
— Может быть, он в Лондоне?
— Может быть... — мое сердце забилось сильнее, когда я подумала, что увижу его снова.
— Почему бы нам не поехать в Лондон вместе, — предложила я, — и не расстаться добрыми друзьями?
— Потому что ты должна справиться с этим сама, — сказал моралист Адриан.
Я не усмотрела ничего дурного в его словах. В общем-то он прав. Я сама залезла в этот бардак, так почему он должен оплачивать мое извлечение оттуда?
— Пойдем выпьем и все обдумаем, — сказала я, подойдя к нему.
— Отлично.
Мы влезаем в наш «триумф», карта Парижа лежит на моих коленях вверх ногами, а солнце освещает город — как в экранизации нашей истории.
Я везу Адриана к Буль-Мишу, и я счастлива, что помню все улицы, их приметы и повороты. Постепенно мой французский возвращается.
— Il pleut dans mon coeur comme il pleut sur la ville![59] — кричу я, взволнованная тем, что сумела вспомнить две строчки поэмы, которую учила все годы занятий французским. Внезапно (и беспричинно, если не считать вида Парижа) я воспаряю выше, чем это делают воздушные змеи. «Она просто переполнена адреналином», — говаривала моя мать. И это было правдой: когда я не пребывала в глубокой депрессии, я всегда кипела энергией, хихикала и острила.
— Что ты хочешь сказать этим своим «дождиком»? — спросил Адриан. — Это самый распроклято-солнечнейший день, который я когда-либо видел.
Но он уловил мое хихиканье, и раньше, чем мы вошли в кафе, мы оба воспарили. Мы припарковались на Рю дэз Эколь (ближайшая парковка, которую смогли найти) и оставили все вещи в машине. Минуту я колебалась, потому что закрыть ее не было никакой возможности — у «триумфа» есть только брезентовый тент, — но в конце концов чего я так беспокоюсь из-за какой-то собственности? Свобода — это просто другое слово для того ничего, что осталось потерять, правильно?
Мы выбираем кафе на площади Сен-Мишель, лепеча друг другу что-то о том, как хорошо вернуться в Париж, что Париж никогда не меняется, что кафе всегда там, где ты их оставил в прошлый раз, и улицы всегда там же, и Париж всегда там, где ты его оставил.
Каждому по два пива — и мы напоказ целуемся за столиком. (Кто-нибудь подумает, что мы величайшие любовники мира на отдыхе.)
— Супер-Эго растворяется в алкоголе, — замечает Адриан, и снова становится самоуверенным ловеласом, каким он был в Вене.
— Мое Супер-Эго растворяется в Европе, — говорю я. И мы оба достаточно громко смеемся.
— Давай никогда не возвращаться домой, — предлагаю я. — Давай останемся здесь навсегда и будем каждый день бредить.
— Виноград — вот единственный последовательный экзистенциалист, — отвечает Адриан, обнимая меня еще крепче.
— Или хмель. Кстати, с хмелью или с хмелем? Никогда не знала точно.
— С хмелью, — говорит он авторитетно, заливая рот пивом.
— С хмелью, — повторяю я и делаю то же самое.
Мы катаемся по Парижу. Мы едим кускус на завтрак и устрицы на ужин, а между ними мы бесконечно пьем пиво и делаем бесконечные остановки, чтобы пописать; мы проезжаем через Жарден де План и катаемся вокруг Пантеона и по узким улочкам рядом с Сорбонной. Мы проскакиваем через Люксембургский Сад. Наконец мы останавливаемся и отдыхаем на лавочке около Фонтэн де л'Обсерватуар. Счастливые, мы жаримся на солнце. Мы разглядываем огромных бронзовых коней, отвернувшихся от фонтана. У меня появляется странное ощущение неуязвимости, которое дает алкоголь, и я понимаю, что попала в самую середину романтического фильма. Я чувствую себя удивительно расслабленной, распущенной и легкомысленной, Нью-Йорк дальше, чем луна.
— Давай найдем комнату в отеле и отправимся в постель, — говорю я. Я чувствую не вожделение, а просто дружеское желание увенчать это романтическое и легкомысленное приключение красивым актом. Мы можем попробовать еще раз. Еще один раз, чтобы о нем можно было помнить. Все наши прежние попытки принесли некоторое разочарование. По-моему, досадно, что мы были вместе так долго и многим рисковали, а взамен получили так мало. Или, может быть, оно и к лучшему?
— Нет, — говорит Адриан, — у нас нет времени.
— Что ты имеешь в виду? Как это — «у нас нет времени»?
— Я должен уехать сегодня вечером, чтобы попасть в Шербур завтра утром.
— Зачем тебе нужно быть в Шербуре завтра утром? — Что-то ужасное зацветает, прорываясь сквозь алкогольную эйфорию.
— Чтобы встретить Эстер и детей.
— Ты шутишь?
— Нет, я не шучу, — он глядит на часы. — Они сейчас как раз выезжают из Лондона. Мы собирались отдохнуть недельку в Бретани.
Я уставилась на него, спокойно созерцавшего свои часы. Гнусность его предательства заставила меня онеметь. Вот я: пьяная, немытая, даже не знающая, что за день сегодня, и вот он, аккуратно выполняющий договор, который он заключил больше месяца назад.
— Ты хочешь сказать, что все время помнил об этом?
Он кивает.
— И ты позволял мне думать, что мы экзистенциалисты, а сам постоянно помнил, что тебе нужно в назначенный день встретить Эстер?
— Ладно, думай, что хочешь. Это вовсе не было так изощренно спланировано, как ты, кажется, воображаешь.
— Тогда как это понимать? Как ты посмел убедить меня в том, что мы бесцельно шляемся по Франции, если сам ни на секунду не забывал о встрече с Эстер?
— Это были твои метания и виражи, не мои. Я никогда не утверждал, что собираюсь менять свою жизнь ради того, чтобы навсегда остаться с тобой.
Я чувствовала себя так, как если бы мне внезапно заехали в челюсть. Как будто мне шесть лет, а мой велосипед вдребезги разбил тот, кого я считала своим лучшим другом. Это было худшее предательство, которое только можно себе представить.