Страница 61 из 76
— Но это инцест, — горячо воскликнула я.
— Шшш, ты кого-нибудь разбудишь... Не волнуйся, ты не забеременеешь. Займемся этим греческим способом, если тебе так хочется...
— Не беременность меня волнует. Ради Бога — ведь это инцест! — Мои аргументы не произвели на Пьера ни малейшего впечатления.
— Шшш, — сказал он, укладывая меня обратно на подушку. Он чем-то напоминал тех парней в Италии. Если ты сопротивляешься, потому что просто не хочешь, они считают это страхом беременности и предлагают кучу заменителей — анальный контакт, оральный, совместную мастурбацию, — все что угодно, только не НЕТ. Пьер подобрался поближе к изголовью кровати и его напряженный член оказался около моего рта... Внутри у меня разгорелась нешуточная борьба. Ведь можно так просто отделаться. Взять в рот и покончить с этим. Ведь это действительно просто. Что еще один оральный контакт изменит в моей жизни?
— Я не могу, — сказала я.
— Ну давай, — настаивал Пьер, — я тебя научу.
— Я не это имела в виду. Я имею в виду моральные соображения...
— Это так просто, — сказал он.
— Я знаю, что это просто.
— Ну смотри, — объяснял он, — все, что тебе нужно делать, это...
— Пьер! — пронзительно закричала я. Пьер схватил свою пижаму в охапку и пулей выскочил из комнаты.
Я посидела секунду, чувствуя, как все вибрирует от моего визга, и стала ждать, что будет дальше. Ничего. Дом был мертв. Тогда я надела халат и отправилась на поиски Лалы и Хлои. Я решила по возможности быстро уехать из Ливана. Убраться с Ближнего Востока и никогда больше носа туда не казать.
Я шла по подножию холма к дому, спотыкаясь на каждом шагу о камни и корни деревьев. Постепенно мои глаза привыкли к темноте, но все, что мне удалось различить — это крыши Каркаби, и над ними линию электропередачи: цивилизация! И в половине сараев и на выгонах Каркаби парни, возможно, трахают овец или своих сестер. Что же было неверно? В общем-то ничего, как я понимала, просто я не смогла. Откуда во мне подобное жеманство? Откуда моральный запрет, ведь дело только в небольшой работе губами? Наверное, потому, что начав с мужа своей сестры, можно дойти и до мужа матери — то есть своего Отца!
Но это лишь подтверждает то, что тебе нужен только Отец. Так в чем же вопрос? Быть может, стоит поработать над членом папаши — и все? Может быть, это единственный способ преодолеть страх.
Я тихонечко вошла в дом тетушки Симоны (мне пришлось прокрасться мимо мелодично храпящих тети Симоны и дяди Джорджа) и обнаружила Хлою и Лалу, сидящих на кровати и читающих вслух какую-то порноброшюру под названием «Девичья оргия». На кровати валялся еще десяток подобных произведений с характерными названиям: «Инцест Тинейджеров», «Я и моя сестренка», «Моя дочь — моя жена», «Вишневое согласие», «Длинный и короткий», «Войди в женщину», «Во все дыры», «Путешествие вокруг света» и «Поэмы о похоти».
Лала приглушенно читала какой-то очень поэтичный пассаж. На мое появление они не обратили внимания.
«Его бедра стали двигаться быстрее, (с выражением читала Лала) и я почувствовала приближение оргазма. Его тело было тяжелым, а член его я чувствовала каждым дюймом своего женского канала, и я закричала от удовольствия. Я почувствовала, что мои мышцы судорожно сокращаются, и любовные соки стали сочиться по всей длине влагалища, смазывая его мачту и облегчая движения...»
...Ну почему герои порнушек никогда не терзаются сомнениями, как я? Ведь там нет ничего, кроме огромных половых органов, протыкающих друг друга в темноте. — Не могли бы вы прерваться и поговорить со мной? — поинтересовалась я.
— А не чересчур ли это? — сказала Лала, книга в ее руках дрогнула.
— Дети, перед вами настоящая героиня, поэтому откладывайте свои порноброшюрки и поворачивайте ко мне свои грязные ушки... — Лала посмотрела на Хлою, Хлоя на Лалу, и они обе принялись смеяться, словно знали что-то, что мне было неизвестно.
— Ну так что? — Они продолжали смеяться с предательскими выражениями на лицах.
— Ну же, дурочки — рассказывайте!
— Ты ведь пришла сказать, что Пьер пытался соблазнить тебя... — заявила Лала, все еще посмеиваясь.
— Как ты узнала?
— Он ведь и со мной это пытался проделать, — сказала она.
— И со мной, — добавила Хлоя.
— Вы же дети.
— Мы уже не дети, — сказала Лала. — Если бы мы ими были...
— Так что же случилось?
— Ну, я прогнала его с кровати, и Хлоя говорит, что тоже прогнала... но я ей почему-то не верю.
— Ты, сука! — выкрикнула Хлоя.
— О'кей... О'кей... Верю.
— И вы все еще здесь после всего случившегося?
— Ну, а почему бы и нет? — грубо сказала Лала. — Он довольно безобиден... Он лишь немного не в себе из-за Рэнди, которая всю жизнь ходит беременная.
— Немного не в себе? Ты называешь это немного не в себе? Я называю это инцест.
— О Господи, Изадора, это ты уже действительно чересчур. Ведь он лишь твой зять... Это не инцест в действительности.
— Не инцест? — Я была вне себя.
— Конечно, нет, — уверенно заявила Лала, — но я не сомневаюсь, у тебя в книге все будет куда более мрачно. — Лала всегда ненавидела мои литературные наклонности.
На обратном пути с новой горничной Пьер был абсолютно холоден и подчеркнуто вежлив. Он как бы устанавливал границу между нами.
Арабы, думала я, проклятые арабы. Почему я чувствую такую непропорционально большую вину за свои мелкие сексуальные приключения? Ведь мир полон людей, которые ведут себя, как я, но никогда не винят себя за это — пока не попадутся на чем-нибудь. Почему я не люблю этого гипертрофированного эгоизма? Потому что я еврейка? Что Моисей сделал для евреев кроме того, что вывел их из Египта и дал им единобожие, мацу и непрекращающееся чувство вины? Не мог ли он оставить их в одиночестве, чтобы они поклонялись кошкам, быкам и соколам и жили подобно приматам (от которых, как не упускала случая заметить моя сестра Рэнди, мы не так уж и далеко отошли)? Можно ли вообразить, что все ненавидят евреев за то, что они научили мир чувствовать вину? Не лучше ли было остаться одним? Жить в первобытной грязи, поклоняться навозным жукам и трахаться, где придется? Возьмем, к примеру, египтян с их пирамидами. Собирались ли они кружком, чтобы поговорить о Всеобщей Равной Занятости? Задавались ли они вопросом: стоили ли посмертные пристанища фараонов тех тысяч и тысяч жизней, которые были положены на их строительство? Угнетение, амбивалентность, вина. «Что — мне следует беспокоиться?» — спрашивает араб. Никакого сомнения, что они хотят искоренить евреев. А кто же еще?
Из Бейрута мы разлетались по домам. У Лалы и Хлои был чартерный рейс до Нью-Йорка, поэтому они улетали вместе, у меня же был обратный билет до Рима.
Как я и планировала, я сделала остановку в Риме и пожила там недельку, прежде чем возвращаться к музыке и Чарли. Хоть тогда и стоял жаркий август и бродили толпы туристов — все равно Флоренция была для меня лучшим городом в мире. Тогда мы снова сошлись с Алессандро и целых шесть дней поддерживали вполне определенные, и довольно приятные, отношения. Он, по моей просьбе, отказался от своей мерзкой привычки слушать ругательства; мы сняли очаровательную комнату в гостинице в Фиесоле, где занимались любовью каждый день с часу до четырех (вполне в традициях высшего света). Быть может, виновата была моя ссора с Чарли, а может быть, Пьер действительно изменил меня, но мои отношения с Алессандро были вполне вдохновенными. Впервые в жизни я пускала себе в постель мужчину с удовольствием и радостью, и мне ни в чем не нужно было себя заставлять. Получалось что-то вроде шестидневной передышки.
Когда Алессандро уходил по вечерам к семейному очагу, я оставалась предоставленной сама себе. Я ходила на концерты в Питти, видела нескольких знакомых по предыдущим визитам, и даже меня стал преследовать пылкий профессор «Микеланджело» (Карлински). Несмотря на жару и моих друзей, у меня не было желания покидать Флоренцию. Но преподавание и кандидатская программа, ненавидимые мною, ждали меня в Нью-Йорке, а я слишком увлекалась самопожертвованием, чтобы отказаться от того, что ненавижу, ради того, что люблю. А может быть, дело было лишь в Чарли: я ненавидела его за измену, но не могла дождаться, когда его снова можно будет увидеть.