Наступление бури

И вот сейчас я чуть ли не слышала, как он хохочет надо мной в аду. Хотелось верить, что ему там очень жарко, а чтобы охладиться, приходится пить соус «Табаско».

– Ничего об этом не знаю, – заявила я. Джон посмотрел на меня как‑то странно, потом повернулся к Элле. Она подняла брови и молчаливым кивком указала ему на дальний конец помещения. Он повернулся и молча пошел туда, где его джинн легкими, плавными движениями пальцев приводил в порядок поврежденный письменный стол. Расщепленные планки соединялись заново, выбоины разглаживались.

– Джон на эту тему говорить не может, – промолвила Элла, – но мне всего пара лет до пенсии и карьеры не делать, так что бояться особо нечего. Так вот, золотце, утверждать, будто ты ничего не знала насчет этого «Райского королевства», не в твоих интересах. Лучше придумай другую историю, да побыстрее.

– Что? Почему?

Она разгладила бумаги из моей папки и принялась закреплять их в скоросшивателе.

– «Райское королевство» принадлежит твоему боссу, Марвину Макларти, Дивному Марвину. Ведущему прогноза погоды.

Она выдержала эффектную паузу.

– Так что не надо говорить, будто ты ни о чем ни слухом ни духом. Он принял тебя на работу без собеседования. Ты должна была знать его до того, как пошла устраиваться на студию.

Ах он ублюдок. Змей! Пудель драный! Я поверить этому не могла. Он казался слишком тупым для таких корыстных махинаций. Выходит, Дивный Марвин инвестировал деньги в мошеннические строительные проекты, действуя рука об руку с Хранителями. Из чего следует в первую очередь, что он о нас знал… и ведь точно, права она. Я послала резюме, и принял он меня практически без вопросов, только увидевшись. Я‑то, конечно, приписала это своему несказанному обаянию, но, похоже, за этим стояло нечто иное.

Кто‑то порекомендовал ему принять меня. Кто‑то, понимавший, что рано или поздно их махинации привлекут к себе внимание и тогда им понадобится козел отпущения. А на эту роль, судя по всем бумагам, лучше всего подходила я.

Если Марвин действовал в связке с Плохим Бобом, это многое объясняло. В первую очередь высочайшую точность прогнозов, которая, должно быть, забавляла Плохого Боба. Надо же, как ловко они все проворачивали, не привлекая внимания Хранителей. А ведь Плохой Боб имел рейтинг куда выше, чем у Джона Фостера, и, кроме того, действительно являлся легендой. Какие могут быть вопросы к легенде?

Только вот Боб Бирингайн предпочел поступиться профессиональной этикой и репутацией в обмен на прекрасный особняк, весомый банковский счет и прочие удобства, которые сулит участие в организованной преступной деятельности. Оно бы и ладно, но… Дивный Марвин? Кто вообще мог подумать, что такой идиот окажется мошенником? Хотя, возможно, в этом‑то и была фишка.

Элла смотрела на меня в ожидании ответа. Которого у меня не было.

– Ты веришь, что я не виновата? – спросила я.

– Конечно, верю, Конфетка. Не смеши.

При этом по ее по‑прежнему сосредоточенному на мне взгляду чувствовалось, что этот поспешный ответ не был искренним.

Она сказала неправду.

– Если ты и была замешана, нынче‑то, черт возьми, вся организация разваливается. Многовато это для любой женщины.

Она по‑прежнему не сводила с меня взгляда.

И тут до меня дошло кое‑что по‑настоящему важное. Со смертью Большого Боба манипуляции с погодой не прекратились, а поскольку себя я из этого уравнения всяко исключала, круг подозреваемых становился весьма и весьма узким.

Это не Джон. Я покосилась на него: он разговаривал со своим джинном. Внимательно слушал то, что тот говорил, не прекращая своих легких, плавных движений.

Ни страха, ни настороженности, ничего такого. Нет, я сердцем чуяла, что Джон Фостер на роль злодея не годится.

Кэрол Ширел я знала не слишком хорошо: может, и она, но судить трудно. И как теперь, после ее гибели в автокатастрофе, это выяснить? Если это была Кэрол…

И что это Элла по‑прежнему так на меня смотрит?

– Джон знает? – спросила я.

– О чем?

– Насчет Марвина.

– О, конечно. Поэтому и не стал с тобой говорить. Понимаешь, его это просто убивает: он и рад бы верить тебе, но… черт возьми, Конфетка, он ведь идеалист. Сама ведь знаешь, как Джон все воспринимает.Унего нет чувства реальности.

И тут во мне созрело решение броситься в бассейн с аллигаторами.

– Ладно, – промолвила я, понизив голос, как бывает, когда девушки секретничают между собой, – только между нами, я в этом бизнесе не участвовала. Но ты ведь и сама это знаешь, верно? Я о чем – Плохой Боб рассказал мне об этом в то утро, я об этом размышляла, но даже не догадывалась, что все продолжается. А оно ведь продолжается, несмотря ни на что. Верно?

– Ты ведь не думаешь, будто я могу иметь к этому отношение, правда? – промолвила она, моргнув.

Я подняла брови.

По прошествии доли секунды она опустила веки и прошептала:

– Только не сейчас, не при нем.

Хорошо, что я не смотрела ей в глаза: она, наверное, прочла бы в моем взгляде горе. Но Элла ничего не заметила. Повернулась, закончила приводить в порядок бумаги в моей папке, аккуратно скрепила их и вернула на место. Но не все. Сдвинула несколько в мою сторону, сопровождая это кивком, безошибочно означавшим «забери».

Меня мутило, но пришлось изобразить улыбку. Взяв бумаги, я, будто бы между делом, убрала их в свою сумочку. Элла проследила за этим со странной улыбочкой, потом подмигнула и занялась другими папками.

Я испустила глубокий вздох и направилась к Джону и его джинну. Джинн взглянул на меня, точнее, сначала взглянул, а потом пристально всмотрелся полыхающими белым пламенем глазами. Такая замедленная реакция могла бы показаться забавной, тем паче что я не сразу сообразила, в чем тут дело: вроде ничего странного в моем облике не было. И только потом, после первоначального замешательства, до меня дошло, к чему он проявляет такое внимание.

Моя рука непроизвольно легла на живот, как будто таким способом я могла защитить мое дитя, еще не родившегося джинна, от его взгляда.

Он отвел глаза, а я убрала руку и вызывающе вздернула подбородок, словно предлагая ему высказаться. Он лишь поднял брови, так невыразительно, что это едва не вызвало у меня смех, после чего повернулся к Джону и спросил:

– Ну что, с этим вроде бы все?

У него был английский акцент, прямо дворецкий, да и только. Джон вежливо поблагодарил его, и он – пуфф! – исчез. Мне хотелось узнать, как его зовут, но спрашивать было бы невежливо. Предполагается, что когда вы встречаете вместе джинна и Хранителя, джинна вы вообще как бы не замечаете. Впрочем, не думаю, чтобы эта норма этикета была разработана джиннами.

– Прошу прощения, Джон, но мне нужно идти, – сказала я.

Он кивнул и протянул мне руку. Я пожала ее, задержала в своей и, подавшись вперед, легонько поцеловала его в щеку. От него исходил сухой, вязкий запах одеколона и табака.

– Остерегайся, – произнесла я, когда мои губы оказались возле его уха, уронив голос до шепота. – Не доверяй никому.

Пальцем на Эллу я, разумеется, не указывала, ничего подобного, ну а от предостережения в общем смысле никому еще вреда не было. Он слегка отстранился, нахмурился, а потом, собравшись, ответил мне спокойным кивком.

– Сейчас тебе нужно бы поостеречься.

– Тебе тоже, – заявила я и направилась через все еще не прибранную комнату к восстановленной джинном двери.

Конечно, это было никакое не ограбление. Кто‑то вломился сюда, чтобы познакомиться с документами, и мое личное дело, в частности, было прочесано очень частым гребнем.

Походило на то, что дело до меня было решительно всем – хорошим ребятам, плохим, таким, про которых я не могла даже сказать, те они или другие. И вообще черт знает кому.

Я начинала серьезно подумывать о том, чтобы прибрать бутылку с Дэвидом и сестрицу и свалить из страны.

Интерлюдия

На острове шторм сначала обдирает вековые деревья догола, а потом, вырвав или сломав стволы, со смертоносной силой обрушивает их на все оказавшиеся на пути возведенные человеком строения. Рушатся стены, разлетаются вдребезги, на щепки и обломки, черепицы, крыши. На таком ветру даже безобидные пальмовые ветви превращаются в смертельно опасный режущий инструмент.