Страница 72 из 74
— Когда ты это сделал?
— Сразу после нашей встречи в сандвич-баре. Как ты правильно сказала моему брату, я чувствовал себя очень несчастным. — Глаза его сверкнули. — Ты покупала одежду для нашего ребенка, да?
— Да. — Она взяла его лицо в ладони и поцеловала. — Я хочу еще тебя послушать, но твой ребенок так проголодался, что твои уши начинают выглядеть весьма аппетитно. — Она встала.
— Джемма! — В голосе его звучала настойчивость. — Ты не ответила на мой вопрос.
— Какой вопрос?
Он поднял брови, затем опустил взгляд на согнутое колено.
— О! — сказала она, засмеявшись. — Мой бедный мальчик. Как, должно быть, трудно стоять на коленях. Да, я выйду за тебя. Да, да и еще раз да.
— Отлично, — кивнул Колин. — А теперь помоги мне подняться.
Она протянула ему руки, но ему не требовалась ее помощь. Он опрокинул ее на диван. Не спеша, смакуя ощущения, давая волю всем чувствам, переполнявшим их сердца, они ласкали друг друга. Их поцелуи были иными, чем прежде, ибо все сомнения и страхи рассеялись и все их помыслы были устремлены в будущее.
Не видимый ни одному человеческому глазу, камень желаний сверкнул. Он исполнил еще два желания. Джемма принадлежала этому городу и людям, в нем живущим, а Колин обрел свою Настоящую Любовь.
Эпилог
У Джеммы руки не доходили до починки этюдника Шеймаса несколько недель. К тому времени дядю Джин уже экстрадировали в Румынию, где он должен был предстать перед судом в первой серии процессов. Довольно много стран имело к нему вопросы.
Джемма рассказала Колину правду об ограблениях в Эдилине. Она просила снисхождения для Джин, мотивируя это тем, что той и так много пришлось стерпеть от дяди и она не заслужила тюрьмы и лишения права заниматься адвокатской практикой. Колин согласился с Джеммой, но сказал, что закон есть закон.
В конечном счете, ребята из ФБР решили проблему. Они прибыли через два дня после ареста Эйдриана Колдуэлла и отстранили Колина от ведения дела, словно он был деревенским дурачком, который даже не понимал, кого обезвредил. Джемма улыбалась, наблюдая за тем, как федеральные агенты свысока объясняют ему, недотепе, что только тупой не увидел бы в совершенных в Эдилине кражах почерк преступника масштаба Колдуэлла.
— Неудивительно, шериф, что вам не удалось найти преступника, — с глумливой ухмылкой на столичных физиономиях говорили агенты. — Вам, провинциалам, такие дела не по зубам. Досадно, что при осмотре места преступления вы не заметили волоса и отпечатка пальца. Эти пальчики завязаны в кое-каких больших делах, и из-за них Колдуэллу придется провести остаток жизни за решеткой.
Колин, добродушно улыбаясь, пригласил их весь свой рождественский шопинг провести в Эдилине. Федералы похлопали его по спине, сказав, что непременно воспользуются его приглашением.
Только Джемма присутствовала при разговоре Колина и Джин, и ей стало даже жаль бывшую соперницу. Колин не стеснялся в выражениях и весь кипел от возмущения, но Джин заглянула ему через плечо и одними губами сказала Джемме спасибо.
После всех этих волнующих событий город еще долго приходил в себя. Когда миссис Фразьер стала спрашивать Джемму, какого цвета платья она хотела бы видеть на подружках невесты, они с Колином решились на побег. Венчание было скромным, без посторонних, и прошло в ту же субботу, когда Джемма переехала жить в новый дом. Они были очень счастливы.
Разбирая вещи после переезда, Джемма увидела этюдник Шеймаса с отбитым уголком и села его ремонтировать. На венчании Шеймас был единственным свидетелем с ее стороны, и она считала, что должна отплатить ему услугой за услугу — это он держал ее букет, пока они с Колином обменивались кольцами. Джемма полагала, что торчащие из уголка бумаги — рисунки Шеймаса, но когда стала вытаскивать их, то сердце ее едва не остановилась. Такая желтизна и такая хрупкость могли быть только у очень старых документов.
Медленно и осторожно она вытащила бумаги из этюдника. Первое, что она увидела, это имя и дату: «Тэмсен Фразьер Байан, 1895 год».
Джемма рухнула в кресло и начала читать.
«12 февраля 1895 года
Эта история началась, когда мои досточтимые тетушка и дядюшка, Кей и Алекс Макдауэлл, собрались провести лето 1834 года в Англии. Мой дядя, заядлый лошадник, собрался приобрести там несколько породистых лошадей. Они планировали арендовать дом, но моя мать написала Эвану, старшему брату моего отца, графу Риптону, и внезапно все двери открылись перед ними, их стали засыпать приглашениями. Мне хотелось бы сказать, что это было сделано из родственных чувств, но это не так. Жадная, с сомнительной родословной, но зато богатая, жена дяди Эвана ненавидела нас, американских родственников своего мужа, так сильно, что отказалась носить фамилию Фразьер. Но она знала, что дочь тети Кей недавно вышла замуж за Грейсона Армитейджа, наследника одного из самых больших состояний в Америке, и поэтому тетю Кей пригласили пожить у них.
Дома, в Эдилине, приглашение вызвало настоящий фурор. Поскольку дядя Алекс собирался объездить все Британские острова, выбирая лучших из столь любимых им лошадей, тете Кей предстояло большую часть времени проводить без него. По правде говоря, она ничего против этого не имела, поскольку любила свое искусство почти также горячо, как любила свою семью. Если при ней была ручка с бумагой и что-то, на что можно смотреть, она была счастлива.
Но я, двадцатичетырехлетняя жертва несчастной любви, думала, что несчастнее меня нет на земле человека, и потому приложила все силы к тому, чтобы убедить ее взять меня с собой. Я бесстыдно воспользовалась тем, что Эван был моим дядей. То, что он был графом и что его жена отказывалась принимать в своем доме его «безродных» американских родственников, не имело для меня значения. Все, чего мне хотелось, это доказать всему миру, то есть городу Эдилину в штате Виргиния, что я могу найти себе более полезное занятие, чем целыми днями тосковать по мужчине, который, как я была уверена, собирался на мне жениться, но в итоге нашел себе другую невесту.
Я не помню, как мне пришла мысль найти себе компаньонку для путешествия. Я думаю, что это сделала Кей. Возможно, ее пугала мысль о том, что ее спутницей окажется пребывающая в постоянной меланхолии девица, которую придется развлекать, и потому она внушила мне мысль, что я должна взять с собой подругу.
Весной 1834 года мы отправились в путешествие вчетвером. Кей и Алекс, давно жившие вместе, но по-прежнему влюбленные друг в друга — когда я видела, как они держатся за руки, у меня на глаза слезы наворачивались, — и мы с Уинни.
Луиза Уинифред Олдридж была моей кузиной, и мы росли вместе. Ее отец и брат были единственными в городе врачами, представителями третьего или четвертого поколения врачей Олдриджей в Эдилине, и Уинни неплохо разбиралась в медицине. Она ассистировала отцу, еще будучи ребенком. Не могу передать, как нам бывало противно, когда она являлась к нам на чай в платье с пятнами крови на подоле! Некоторые из нас, девочек, падали в обморок при ее живописаниях хирургических вмешательств, особенно ампутаций.
Что нам всем очень нравилось в Уинни, так это ее практичность и рассудительность. Когда бы мы, девочки, ни попадали в беду из-за того, что делали то, чего нам делать не следовало — обычно потому, что нас на это науськивала одна из этих хулиганок, девочек Уэлшей, — именно Уинни нас успокаивала и помогала найти выход из ситуации.
Я выбрала Уинни из многих своих подруг дня путешествия в Англию, потому что она не испытывала ко мне жалости из-за того, что меня бросил мужчина, которого я по-настоящему любила. Уинни относилась к тому унижению, которому я подверглась, со свойственной ей деловитой практичностью. Она сказала:
— Роберт Элландейл не лучше того, что выходит из задней части кобылы. — Она сказала это только один раз и больше никогда на эту тему не распространялась, но этого было достаточно. Я знала, что она думает по поводу того, что со мной произошло, и знала, что она мнения своего не изменит. Уинифред Олдридж была крепким орешком, настолько же основательной, насколько я в то время была взбалмошной.