Страница 17 из 31
Кровавая битва продлилась до конца дня. Стремительному натиску Данги Аркалас и Барнак оказали упорное сопротивление. Стояли непроницаемой стеной. Данга был в ярости. Дворец – вот он. Не более чем в пятистах метрах. Он его видел. Достаточно было пробиться через эту горстку людей, чтобы овладеть городом его брата. Но пока это не получалось. Аркалас сражался как одержимый. Он что-то кричал врагам. Провоцировал их. Шел им навстречу, когда они не решались атаковать. Старый Барнак, одуревший от ката, казалось, танцевал среди мертвых. Никакие пики, никакие стрелы не могли сразить его. Он отражал все удары. И его воины вдохновились его примером и тоже танцевали, словно в трансе. Данга постепенно отступал. И тогда, разозленный тем, что ему никак не удается войти в город, он приказал своим воинам стрелять по близлежащим домам зажигательными стрелами. Он поджег их, огонь, словно какая-то зараза, перебирался с крыши на крышу, и все вокруг заволокло дымом. Жители в ужасе перебегали с одного места на другое со своими жалкими сосудами с водой. Аркалас и Барнак заставили Дангу отойти и заделали пролом в воротах, но огонь уже пожирал город.
Когда на закате дня они поднялись на холмы, Санго Керим и его люди увидели, что город горит. Они увидели множество людей, которые пытались побороть пламя, а оно было выше, чем башни. Тяжелое облако дыма, которое поднималось над Масса-бой, донесло до них печальный запах пожарища. Наступила ночь, а Массаба все выла, словно человек с сожженным лицом.
Когда в лагерь Санго Керима наконец вернулся Данга, несмотря ни на что, счастливый тем, что он навел на город такой ужас, Самилия его ждала. Она стояла, в упор глядя на него. И когда он сошел с лошади, при всех его воинах и при всех вождях объединенной армии дала ему пощечину.
– Вот так-то ты почтил память покойного отца. Я плюю на твою тупоумную голову.
Санго Керим, смертельно огорченный видом пламени, которое пожирало город его детства, пообещал Самилии, что атака возобновляться не будет, пока жители Массабы не справятся с огнем. Но маска горечи легла на лицо Самилии. и ничто не могло заставить ее исчезнуть.
5
Катаболонга спустился в погребальный зал дворца к королю Тсонгору. Он обмотал тело покойного влажными лентами, чтобы оно от жара не покрылось волдырями и в конце концов не загорелось. А Тсонгор никак не мог понять, чего хочет Катаболонга от его старого мертвого тела.
– Для чего ты делаешь это? – спросил он. – Ты так заботишься о моем теле? Ты умащаешь его? Я ничего не чувствую. И ты не обязан так ухаживать за мной. Разве только время прошло быстрее, чем я думал, и мое тело начинает разлагаться, несмотря на бальзамы и мази. Что ты делаешь, Катаболонга, и почему ты мне не отвечаешь?
Катаболонга слышал голос старого Тсонгора, но ответить ему не мог. Губы его дрожали. Не поднимая головы, он продолжал увлажнять его тело. Становилось жарко. Со лба у него катился пот. И его капли смешивались со слезами, которые Катаболонга не в силах был удержать. Они падали на тело старого короля. Они охлаждали кожу короля. Молчание снова обеспокоило Тсонгора.
– Почему ты не говоришь со мной, Катаболонга? Что происходит в Массабе?
Катаболонга не мог больше молчать:
– Если б твоя кожа могла чувствовать жар и холод, ты бы меня не спрашивал, Тсонгор. Если б ты мог вдохнуть воздух этой комнаты, тебе ни о чем не пришлось бы спрашивать меня.
– У меня нет обоняния, Катаболонга. Говори. Скажи мне, что происходит.
– Все горит, Тсонгор. Массаба в огне. И жар ее пламени заставляет меня кашлять даже здесь. Вот поэтому я и хлопочу вокруг тебя. Ты ничего не чувствуешь, но твоя кожа горячая. И камни вокруг тебя тоже. Ты скоро покроешься волдырями и загоришься, если я не сделаю того, что должен сделать. Я покрываю твое тело мокрыми лентами. Я обрызгиваю тебя водой. Чтобы ты не загорелся.
Старый король больше не мог вымолвить ни слова. Погруженный во тьму, он закрыл глаза. Ему казалось теперь, что до него дошел запах пожара. Что он весь окутан им. Да, теперь он был в густом дыму. Прямо перед высокими дрожащими языками пламени. Запах гари окружал его, он чувствовал его. И тогда он очень тихо снова заговорил, словно человек, очнувшийся после тревожного сна.
– Да, я вижу. Все горит. Сначала пламя было небольшое, но поднялся ветер, и его языки переходят с одной крыши на другую, пожирая город квартал за кварталом. Они добрались и до моего дворца. Огонь лижет стены, цепляется за занавески, и кончится тем, что они упадут на землю в облаке искр. Да, я вижу. С террасы дворца к моим ногам падают горящие угли. Дома оседают с громким треском. В народных кварталах уже почти ничего не осталось. Там огонь распространялся быстрее, чем в других местах. Там было мало каменных домов, в основном хлипкие деревянные постройки, хибарки и шатры. Все исчезло. Да, я вижу. Вижу людей, которые суетятся, борются со стеной огня. Вижу капли воды на их телах, они охлаждали обожженную кожу. Вижу, как город корчится в огне.
Дома горели целую неделю. И на целую неделю война была приостановлена. Жители осажденного города день и ночь боролись с огнем. А армия номадов от безделья созерцала вид этого величественного каменного города, который исчезал в дыму. На седьмой день пламя победили. В Массабе все были в черных от копоти масках. С обгоревшими волосами, с задубеневшей от жара пламени кожей, в покрытой сажей одежде, они пребывали в полном унынии. Все улицы были покрыты раскаленными углями. Дома разрушены. В грудах камней торчали обгоревшие балки. Большая часть припасов сгорела в огне. Не осталось почти ничего. Ничего, кроме воспоминания об ужасном гигантском пламени, которое еще много дней спустя продолжало будоражить мысли измученных жителей.
6
А далеко от горящей Массабы Суба продолжал свой путь. Он приближался к Сарамину, городу, словно подвешенному в горах Он уже видел его высокие белые стены. После Массабы Сарамин был второй жемчужиной королевства. Удивительно красивый город, построенный из бесцветного камня, который в вечернем свете принимал розоватый оттенок Город, построенный на высокой скале, которая нависала над морем.
Старый Тсонгор любил этот город. Часто бывал там. И никогда не требовал каких-либо перемен в нем. Всю жизнь он умышленно отстранялся от управления этой цитаделью. Чтобы ничто не меняло ее облика. Он не хотел устраивать его на свой лад. Сарамин казался ему красивым потому, что он не походил на него. Вот поэтому он и любил приезжать туда. Он был там словно иностранец. Его удивляло каждое строение. Он восхищался архитектурой, освещением и той странной элегантностью, которую он ревностно берег, но которая ничем не была обязана ему. Он отдал этот город одному из своих старых соратников: Манонго. Но после нескольких лет правления Манонго умер от лихорадки. По обычаю надо было, чтобы Тсонгор сам назвал имя нового градоначальника. Какого-нибудь другого своего давнего сподвижника. Чтобы вознаградить его за верность. И показать всем, какими почестями осыпает Тсонгор тех, кто предан ему. Но он поступил иначе. Манонго своей мягкостью сумел снискать привязанность жителей Сарамина. Они боготворили его. Он правил своим городом с умом и великодушием. Тсонгор лично приехал на похороны Манонго. Он оплакивал его вместе с народом Сарамина. Он в молчании прошел по улицам цитадели. В жару. Вместе с плачущей толпой. Он понял, как любим был его старый товарищ в этом городе, и решил, что власть в нем должна перейти к Шаламар, вдове Манонго. Он хорошо ее знал. Она тоже принимала участие во всех его битвах Всюду следовала за своим супругом. В лагерях. Во дворцах. Разделяла с ним страх в тяжкие годы войны и роскошь в годы правления. Шаламар никогда ничего не просила. Она была первая и единственная женщина, которая возвысилась до такого ранга. Жители Сарамина с радостью приняли решение Тсонгора. Прошли годы, и все это время Шаламар занималась своим городом с любовью. Каждый раз, когда Тсонгор приезжал в Сарамин, он вел себя смиренно. Считая, что там он просто гость, а не король. Таково было его желание. Пусть Сарамин процветает в благожелательности и свободе.