Страница 74 из 133
— Ну как ты не понимаешь, Папочка! Здесь же не театр. Это…
Голосок Блондинки Актрисы обиженно замер. А ведь и правда, что она пыталась ему объяснить?
Позднее тем же вечером она подошла к нему и крепко схватила за руку. И выпалила без передышки, как будто выучила эти слова наизусть:
— Послушай, Папочка! Знаешь, как я все это делаю? Все время твержу себе, что одна. Ты скажешь: ведь рядом с тобой другой человек, может, даже не один, а сразу много людей. И я не знаю их, не знаю, кто они такие, но суть не в этом. Главное, что мы с тобой здесь вместе. И не важно, где именно, в этой ли комнате, или на улице, или в автомобиле. Главное — найти во всем этом логический смысл. Мы должны сообразить, почему мы именно здесь, а не в другом месте, что значим друг для друга, играя ту или иную сцену. — Она нервно улыбнулась. Ей очень хотелось заставить его понять. Драматург был растроган до глубины души и нежно провел пальцами по ее разгоряченной щеке. — Понимаешь, Папочка? Вот как мы с тобой сейчас. Мы здесь одни и ведем себя соответственно. Мы влюблены… и пришли сюда вдвоем, чтобы эта любовь обрела смысл. Но только надо делать вид, будто мы не знали этого заранее. Мы не могли этого знать! Мы стоим в круге света, а за его пределами тьма. И мы с тобой одни-одинешеньки в этом море тьмы, словно плывем на лодке, понимаешь? И нам немножко страшно, но и это тоже можно понять, в этом есть своя логика. Есть! Так что если даже я и напугана… а здесь, в Англии, мне все время страшно, потому что все эти люди… они меня ненавидят… Станиславский называл это «публичным одиночеством»…
Драматурга удивили слова жены и страстность, с которой она все это произносила, однако большинства из того, что она ему наговорила, он так и не понял. Он молчал и держал ее крепко-крепко. Корни волос у нее снова выбелили сегодня утром, и от них исходил резкий тошнотворный химический запах, и Драматург слегка поморщился. Этот запах!.. От Блондинки Актрисы уже давно так не пахло.
Теперь же, в Царстве Мертвых, от нее снова стало пахнуть. Казалось, запах пронизал все ее тело, до самого костного мозга. А костный мозг обратился в свинец. В этом холодном подводном царстве от нее в ужасе шарахались исконные его обитатели — рыбы.
Они меня ненавидят! Эти их глаза!..
Драматург был посланцем и, как он надеялся, истинным другом О. И сам Драматург, и О., знаменитый английский актер, были женаты на «темпераментных» актрисах.
В ушах ее звучал презрительный смех! А Драматург голосом положительного героя из фильмов братьев Маркс говорил ей:
— Дорогая, нет! Это тебе только кажется. Это всего лишь игра воображения.
Воображения! В ответ на это она смеялась.
— Дорогая, что с тобой? Ты меня просто пугаешь.
Блондинке Актрисе снились страшные сны — возле ее кровати начинали пробуждаться тяжелые свинцовые питоны… Неудивительно, что они водятся здесь, в этом старом каменном доме, где все насквозь пропитано сыростью. Древние трубы издавали стоны, шипели, плевались. Презрительный смех передавался по этим трубам из комнаты в комнату, как через громкоговоритель. Драматург то тревожился за жену, то льстил ей, то становился нетерпелив и раздражителен, то бросался утешать, умолять, чуть ли не угрожал ей; потом все начиналось сначала — он снова беспокоился, был заботлив и нежен с ней, терпелив и терял терпение, а умоляя, находился на грани отчаяния.
Норма дорогая там внизу машина ждет нас уже целый час, почему бы тебе не встать не принять душ и одеться Может мне помочь тебе, милая, давай, прошу тебя, пожалуйста, поднимайся.
Она отталкивала его, ворчала. Веки были закрыты плотно — плотно. Голос мужа звучал сдавленно, доносился до нее, как сквозь шарики из ваты, которыми затыкают уши. Она смутно припоминала, что некогда любила этот голос, и теперь слушала его, как слушают старую пластинку, навевающую туманные и приятные воспоминания.
Позже, по мере того как за окном разгорался день, голос «сквозь вату» становился все более настойчивым: Дорогая все это очень серьезно ты меня просто пугаешь все на тебя надеются, а ты хочешь их подвести.
Она слушала, а потом снова проваливалась в сон. О, она уже давно перестала волноваться! Новое лекарство всосалось в ее кровь, проникло до самого костного мозга и не отпускало.
Драматург сходил с ума: что же делать? Что делать?
В этом холодном и сыром негостеприимном месте, так далеко от дома, в этом снятом на время старом каменном здании, где шипели и урчали водопроводные трубы, а все рамы на окнах были в щелях и через них непрерывно просачивался туман.
Вот они, симптомы, которые ни с чем не спутать. Стеклянные, налитые кровью глаза. Он осторожно приподнимал пальцем ее веко, глаз смотрел невидяще. А кончик пальца оставлял вмятину в ее припухшей коже, и выпрямлялась она так медленно. Словно плоть покойника.
Когда наконец ей все же удавалось подняться с постели, двигалась она по комнате неуверенно и, казалось, боялась потерять равновесие. Она потела, и в то же время ее колотила дрожь. А изо рта у нее пахло, как пахнут медные монетки, если их слишком долго сжимать в кулаке.
Почему-то в панике ему вдруг пришла мысль о смерти Бовари. О ее долгой мучительной агонии. Вывалившийся наружу язык, мучительные судороги, искажающие черты этой красивой белокожей женщины. А потом, когда мадам Бовари умерла, изо рта ее сочилась черная жидкость.
И Драматург тут же устыдился собственных мыслей. И разозлился на себя.
Зачем я на ней женился? С чего это вообразил, что настолько силен, что смогу жить с ней?
И снова Драматург устыдился своих мыслей.
Я так люблю эту женщину. И я должен ей помочь.
И вот, сгорая от стыда, он рылся в шелковистых на ощупь отделениях ее сумочки в поисках таблеток.
Вот они, пилюли, ее «неприкосновенный запас». Припрятала их в тайник, заранее, перед тем, как отправиться в Англию. Думала, он не найдет и ни за что не догадается.
Она набросилась на него — вне себя от ярости, рыдающая. Когда, когда наконец он оставит ее в покое?!
Оставь меня, дай умереть спокойно! Ты ведь только того и ждешь, разве нет?
Из-за какой-то сущей ерунды устраиваешь мне тест на преданность. Испытываешь нашу любовь.
Ничего себе «ерунда»! А ты не желаешь защитить меня от этого негодяя!
Знаешь, а мне не всегда ясно, кто из вас не прав.
Он презирает Мэрилин!
Нет. На самом деле это ты презираешь Мэрилин.
Ах, если бы только она могла забеременеть от Папочки! Она бы снова любила его.
Как же она жаждала ребенка! В самых сладких снах она видела рядом смятую подушку. А на ней — ее ребенок, такой мягкий, нежный, уютный и маленький. Груди у нее разбухли, из них сочится молоко. Ребенок находился вне круга света. У ребенка блестели глаза. Узнав мать, ребенок улыбался. Ребенок нуждался в ее любви, только в ее, ничьей больше.
Какую же страшную ошибку совершила она несколько лет назад! Потеряла своего ребенка.
И маленькую Ирину тоже потеряла. Не сумела спасти Ирину от ее матери, имя которой было Смерть.
Но ни мужу, да и никакому другому мужчине на свете нельзя этого объяснить.
Сколько раз лежала она, уютно свернувшись, в объятиях своего мужа, потом снимала с него очки (прямо как в сцене из фильма, где он был Кэри Грантом), чтобы было удобнее целоваться и обниматься. А затем с девичьей дерзостью и одновременно застенчивостью начинала поглаживать сквозь брюки его штуковину, и она затвердевала (да возможно ли это?) — так не удавалось еще ни одной девушке на свете. О, Папоч-ка! О Боже!..
Она бы простила ему все-все, если б только удалось от него забеременеть. Она вышла за него замуж, чтобы забеременеть и родить ребенка, родить сына от знаменитого американского Драматурга, которого так почитала. (Книги с его пьесами красовались на полках магазинов. Даже здесь, в Лондоне! Она так его любила. Так гордилась им. Удивленно раскрыв глаза, спрашивала, что чувствует человек, когда видит свое имя на обложке книги. Заходишь в книжный магазин, ничего не подозревая, окидываешь взглядом полки и вдруг видишь свое имя на корешках! Какие ощущения испытывает при этом человек? Я бы на твоем месте так гордилась! И уже никогда, до самого конца жизни, не знала, что это такое — чувствовать себя несчастной или там никчемной.)