Страница 30 из 63
— Юл, ты выбрал неудачный момент для шуток, — укорил его Винсент.
— Прости, приятель. Но мне не часто удается вот так подшутить над человеком.
— Может, ты бы лучше сосредоточился на том, чтобы по возможности уменьшить кровотечение? Водитель взбесится, если мы испачкаем ему машину, — прошептал Винсент.
— Погоди-ка, — спохватилась я, — но если те парни его уже убили, зачем бы им возвращаться за его телом? Да, собственно, зачем было вообще его убивать, если они знали, что он все равно через три дня оживет? — спросила я Винсента, не обращая внимания на весь сюрреализм его разговора с трупом.
Винсент как будто сначала взвесил, нужно ли рассказывать мне об этом. Но потом, посмотрев на тело Эмброуза, прислонившееся ко мне, зашептал:
— Это единственный способ уничтожить нас. Если они нас убивают, а потом сжигают труп, мы уходим уже навсегда.
Джорджия была в ярости. И я ее не винила за это.
К тому времени, когда мы добрались до дома Винсента, мы уже обменялись с ней сообщениями на эту тему.
Джорджия: «Куда вы провалились?»
Я: «Эмброузу стало плохо. Пришлось везти его домой».
Джорджия: «Почему ты не зашла за мной в ресторан?»
Я: «Пыталась. Не смогла пробиться сквозь толпу».
Джорджия: «Я тебя просто ненавижу, Кэйт-Бомон-Мерсье!»
Я: «МНЕ УЖАСНО ЖАЛЬ».
Джорджия: «Нашла тут нескольких знакомых, они спасли меня от окончательного унижения. Но тебя все равно ненавижу».
Я: «Прости!»
Джорджия: «Не прощаю!»
Мы с Винсентом пытались поддержать Эмброуза, но тот сам выбрался из машины, когда такси остановилось, оттолкнув наши руки.
— Уже сам справляюсь. Черт, до чего тяжелый этот парень! Как он вообще таскает с места на место всю эту гору мышц?
Когда мы подошли ко входу, Винсент немного растерянно обернулся ко мне.
— Я, пожалуй, пойду домой, — сказала я, подталкивая его вперед.
Он явно обрадовался моим словам.
— Я бы тебя проводил, если ты готова подождать несколько минут, пока я его устрою на месте.
— Нет, не надо, сама доберусь. Правда, — сказала я.
И как ни странно, я говорила искренне. Несмотря на все ужасы и странности этого вечера, я себя чувствовала совсем неплохо. «Я могу с этим справиться», — думала я, выйдя за калитку и шагая в сторону дома бабушки и дедушки.
21
Сердитая Джорджия — не самое приятное зрелище. Хотя я извинилась перед ней миллион раз, она все равно не желала со мной разговаривать.
Обстановка в доме стала неуютной. Мами и Папи старались делать вид, что ничего не замечают, но на пятый день после моего непростительного преступления Папи обнял меня и сказал:
— Почему бы тебе не зайти сегодня ко мне на работу?
Он оглянулся на надутую Джорджию и многозначительно посмотрел на меня, как бы говоря: «Не здесь же разговаривать!»
— Ты уже давным-давно ко мне не заглядывала, а у меня много нового, чего ты не видела.
И вот после школы я прямиком отправилась в галерею к Папи. Войти в его магазин было все равно что войти в музей. В приглушенном свете древние статуи выстроились по обе стороны комнаты, глядя друг на друга, а в стеклянных витринах красовались предметы искусства — глиняные, или из разных металлов, включая драгоценные, или еще какие-нибудь.
— Ma princesse! — взревел Папи, увидев меня; благоговейная тишина разлетелась вдребезги.
Я вздрогнула. Так в детстве называл меня папа, и после его смерти никто больше не произносил этих слов.
— Пришла все-таки! Ну, что ты вот так сразу видишь новенького?
— Вот его, прежде всего, — ответила я, показывая на фигуру атлетического юноши в человеческий рост.
Он выставил вперед одну ногу, а сжатую в кулак руку прижимал к боку. Второй руки и носа у скульптуры недоставало.
— А, мой грек! — воскликнул Папи, подходя к мраморной фигуре. — Пятый век до Рождества Христова. Истинная находка! В наши дни греческое правительство и не позволило бы вывезти его из страны, но я его купил у одного шведского коллекционера, семье которого он принадлежал еще с девятнадцатого века. — Папи повел меня мимо драгоценной гробницы, укрытой стеклянным футляром. — В наши дни не знаешь, с чем можешь столкнуться, иной раз источники бывают весьма сомнительными…
— А это что такое? — спросила я, останавливаясь перед большой черной вазой.
На ее поверхности было изображено красной краской около десятка или немного больше человеческих фигур в театральных позах. Это были две вооруженные группы, стоявшие лицом друг к другу, и во главе каждой из маленьких армий был обнаженный мужчина с яростным лицом. Предводители держали копья, готовясь швырнуть их друг в друга.
— Обнаженные воины. Интересно.
— А, ты об этой амфоре… Она лет на сто помоложе грека. Это схватка двух городов, а ведут армии нумины.
— Ведет кто?
— Нумины. Нумин в единственном числе. Разновидность римских божеств. Наполовину человек, наполовину бог. Его можно ранить, но не убить.
— Значит, они обнажены потому, что они боги? — спросила я. — Им не нужны доспехи? По мне, похоже на позерство.
Папи хихикнул.
«Нумин, странное слово», — подумала я и пробормотала себе под нос:
— Немножко похоже на «нума».
— Что ты сказала? — вскрикнул Папи, и его голова при этом дернулась от вазы ко мне.
Вид у него был такой, словно его кто-то ударил.
— Я сказала, что «нумин» звучит похоже на «нума».
— Где ты слышала это слово? — спросил дед.
— Не знаю… по телевизору?
— Очень в этом сомневаюсь.
— Я не знаю, Папи, — растерялась я, отворачиваясь от его лазерного взгляда и пытаясь найти в галерее что-нибудь такое, что помогло бы мне вывернуться. — Наверное, оно мне попалось где-нибудь в старых книгах.
— Хмм… — Дед не слишком уверенно кивнул, принимая мое объяснение, но взгляд у него остался встревоженным.
Когда Папи обнаруживал, что кто-то, кроме него, знает о всяких его архаичных богах и чудовищах, он всегда приходил в волнение.
— Спасибо, что пригласил меня сегодня, Папи, — заговорила я, спеша сменить тему. — Но ты ведь хотел о чем-то со мной поговорить? Кроме скульптур и ваз, да?
Папи рассеянно улыбнулся.
— Да, я просил тебя прийти, чтобы поговорить о том, что происходит между тобой и Джорджией. Что это, мелкая стычка, — спросил он, глядя на вазу, — или полномасштабная война? Конечно, это не мое дело. Просто я думаю, когда же вы, наконец, заключите перемирие и вернете в дом покой? Если все это протянется достаточно долго, мне, пожалуй, придется внезапно уехать по неотложным делам.
— Мне очень жаль, Папи, — сказала я. — Это полностью моя вина.
— Знаю. Джорджия сказала, что ты, вместе с какими-то молодыми людьми, бросили ее в некоем ресторане.
— Да. Но там произошло… в общем, несчастный случай, и нам просто пришлось уехать.
— И у вас не было времени даже на то, чтобы позвать Джорджию? — скептически поинтересовался Папи.
— Не было.
Папи взял меня за руку и повел в переднюю часть галереи.
— Вообще-то на тебя это совершенно не похоже, princesse. А со стороны твоих спутников выглядит не по-джентльменски.
Я кивнула, полностью с ним соглашаясь, но мне нечего было сказать в свою защиту.
Мы подошли к входной двери.
— Поосторожнее выбирай приятелей, с которыми проводишь время, cherie. Не у каждого такое доброе сердце, как у тебя.
— Прости, Папи. Я прямо сейчас поговорю с Джорджией.
Я обняла деда и вышла из полутемной галереи, моргая от яркого солнечного света. Купив в ближайшем цветочном магазине букет гербер, я отправилась домой, чтобы попытаться преодолеть рубеж и заключить мир с сестрой. Не знаю, цветы ли помогли или просто созрел момент для того, чтобы все простить и забыть, но на этот раз мои извинения были приняты.
Вместо того чтобы остудить мое желание видеть Винсента, слова Папи только подогрели его. Прошло пять невероятно длинных дней, и, хотя мы договорились встретиться в выходные и каждый день говорили по телефону и слали друг другу сообщения, все равно это время показалось мне вечностью.