Ангел Габриеля

Конечно, он старался не думать об этом слишком много, чтобы о его мыслях не узнал всеведущий Бог. Но он вообще не слишком много думал.

Он знал, что, если кто-то из постоянного медперсонала застанет его в палате, его непременно спросят, что он там делает, и поэтому дождался подходящего момента. В середине дня — то есть в то самое время, которое он сам назначил, когда Клемитиус спросил, в котором часу лучше всего «исполнить поручение», — на дежурство в больнице заступала новая смена. И палаты в отделении оставались практически без присмотра, там находились только санитарка и медсестра-практикантка. Кевин дождался, когда они обе повели кого-то из больных в туалет, и проскользнул в палату Габриеля.

Он ничего не чувствовал, глядя на человека, лежащего на кровати. Землистое, ничего не выражающее лицо. Кожа у Габриеля блестела так, будто медсестры, не в силах сделать для него что-то еще, наводили на него глянец, словно на какое-нибудь наливное яблоко. Сперва Кевин подумал, не задушить ли недруга подушкой. Ему нравилась эта идея, потому что тогда он ощутил бы, как та жизнь, которая еще оставалась в Габриеле, утекает буквально у него между пальцами. Однако он напомнил себе, что все-таки, несмотря на то что мертв, пока еще профессионал.

В тело Габриеля были вставлены две прозрачные гибкие трубочки. Одна шла от капельницы на стойке к его руке, другая вела от стоявшего рядом прибора к его груди. По трубочке, ведущей к руке, из капельницы регулярно скатывались капли раствора, и скорость потока регулировалась лиловым колесиком, расположенным в месте соединения трубки с мешочком на стойке. Кевин повернул колесико, и жидкость закапала быстрее. Он повернул еще, и капли превратились в струйку. Он сжал мешочек, и струйка превратилась в поток.

Он пристально посмотрел на Габриеля. Обратил внимание, какая желтая кожа у человека, которого успел невзлюбить. Человека, который все время напоминал ему не только о том, почему он зарабатывал на жизнь таким ремеслом, но и о том, почему не допускал в свою жизнь никаких чувств, и в особенности так называемой человечности. Что ж, наконец он на верном пути. Пожалуй, только теперь он начал понимать, что люди имеют в виду, говоря о «великом замысле». Он стал частью чего-то большего, чего даже не мог себе вообразить. И это могучее нечто взывало к его сильным сторонам.

Глядя на Габриеля, он рассеянно поигрывал лиловым колесиком на мешочке капельницы, то перекрывая доступ жидкости в трубку, то снова открывая его на полную. Затем, подняв глаза, он посмотрел в окно. За окном лежал серый Лондон, словно пейзаж в раме. Он ненавидел живопись и даже, наверное, сказал бы что-нибудь пренебрежительное городу, если бы не услышал, как вошла Элли.

Она хорошенькая, решил он. Лицо немного отекшее, особенно на щеках, и не помешает добавить косметики, но в целом хорошенькая.

— Я скоро вернусь проверить, как прокапывается лекарство, — сказал он и, отвернувшись, направился к двери.

Он подумал, что фраза получилась на редкость удачная. Именно так говорят в больницах. Интересно, всегда ли он находил нужные фразы, убивая людей, или научился этому только теперь, когда вошел в число ангелов.

Потому что, по его разумению, он только что сделал именно это: вошел в число ангелов.

53

Было уже почти восемь вечера, когда Майкл наконец доехал до центральной части Лондона. Он уже решил, что ему лучше поехать домой, а не к Джули, но, когда настало время свернуть с дороги, ведущей в больницу, он не смог заставить себя это сделать. Вместо этого он заехал в Вест-Энд, остановил машину где-то в Блумсбери и очнулся только тогда, когда уже дослушивал диск Ника Кейва. Он вынул его из проигрывателя, положил в коробку и сунул в сумку, где лежали остальные вещи, которые, как он решил, войдут в первую волну ностальгических воспоминаний. Когда отключился проигрыватель, автоматически включился радиоприемник, и Майкл рассеянно прослушал новость о взрыве в Норфолке: несколько человек погибли, началась эвакуация по причине расползающегося ядовитого облака зеленого цвета, от которого попавшие в зону поражения овцы начали сильно кашлять. Пожарные сообщили, что пламя от взрыва было видно даже из Кембриджа.

Новость не показалась Майклу особенно важной: его мысли блуждали совсем в другом месте. Позже его наверняка проберет дрожь, когда он задумается о том, что произошло, — скорее всего, когда будет выпивать с Мэтью, выслушивая рассказ старого приятеля о трагичной судьбе Джеймса Бьюкена и Адама Олданака. Однако Майкл всегда был слишком честен, поэтому он вряд ли станет горевать по поводу их гибели. Но все это случится позже, если случится вообще.

Он взял сумку и быстрым шагом направился к больнице. Конечно, часы посещения давно прошли, но на подобные нарушения персонал смотрел сквозь пальцы, и он не сомневался, что Линн еще здесь. Как бы то ни было, ему хотелось снова увидеть Джули, возможно, поставить для нее музыку, рассказать о Бренде. А может быть, просто посмотреть на нее.

Он оказался прав: Линн еще не ушла. Когда Майкл вошел, она улыбнулась. Он поднял брови, без слов спрашивая, не произошло ли каких-то перемен. Она пожала плечами и покачала головой. Он взглянул на Джули: кровоподтеки почти сошли и, поскольку теперь на лице не отражалось никаких эмоций, не было гримасы боли, сохранявшейся сразу после аварии, — она выглядела моложе. И стройнее. Собственно, ее тело едва поднималось над поверхностью матраса. Она казалась умиротворенной, и Майкл невольно отвернулся. Ему не хотелось думать, что она нашла упокоение.

— В конечном итоге от Джеймса я так ничего и не привез. Я обдумал твои слова и провел в доме у Бренды больше времени, чем собирался.

Линн, кивая, перебирала компакт-диски. Затем вынула из сумки зеленый кардиган.

— Я подарила ей его много лет назад, — прошептала она.

— Неудивительно, что у него ее запах, — отозвался Майкл.

Линн положила кардиган рядом с Джули и улыбнулась:

— Ну, так с какой музыки мы начнем?

54

Христофор, как это уже было однажды, созвал участников своей группы и попросил их следовать за ним. Ему казалось, что Джули, Габриель и Ивонна ощущают его грусть, его страх. Он шел между Кевином, покрытым синяками и озлобленным, и Габриелем — чтобы не допустить еще одной вспышки насилия. Хотя Кевин вряд ли смог бы затеять стычку: кисти рук и голова у него были забинтованы и он шел медленно, прихрамывая. Люди, попадая сюда, оставляли на земле физическую боль, какую испытывали при жизни — или, в случае с Кевином, при смерти, — однако, если что-то случалось с ними здесь, у ангелов, новая боль никуда не девалась.

Клемитиус по этому поводу выразился так: «Мы не должны поощрять весь этот вздор, связанный с диссоциацией». Так что Кевину в ближайшее время предстояло пострадать.

Остальным членам группы на это было более чем наплевать. Они предпочитали помалкивать. Джули тронула Христофора за локоть, когда они шли по коридору, направляясь к той же двери, через которую выходили во двор в первый день своего здесь пребывания.

— Как вы? — шепнула она.

У него во рту так пересохло, что он не смог ответить, а потому лишь улыбнулся в ответ, тронутый ее участием.

Свет на улице был чудесный. Полный свежести воздух обещал начало чего-то нового. Христофор сделал глубокий вдох. Он никогда не уставал радоваться свету, даже когда происходящее совершенно с ним не вязалось. Как и в прошлый раз, другие группы и другие ангелы выстроились полукругом, и Христофору пришло в голову, что он смутится, когда Петр вызовет его. Усмехнувшись себе под нос, он подумал, как это забавно: можно прожить тысячу лет или даже больше, научиться находить смысл чужих жизней, развить в себе способность к самопознанию и к проникновению в суть всего происходящего во вселенной — и вдруг вспомнить, что в глубине души ты сам весьма робок.

Петр появился, выйдя из притихшей, но внимательной толпы. Мертвые постояльцы смотрели на него без особого любопытства. Теперь они все посещали психотерапевтические группы и хорошо отдавали себе отчет в ограниченности своих возможностей. Они отчасти утратили способность удивляться. Петр оглядел собрание. Все еще больше притихли. Пришел Клемитиус и встал рядом с Христофором и Кевином, пристально вглядываясь в Петра. Вид у него был точно такой же, как и на групповых сессиях, — самодовольный и несимпатичный. Когда Петр заговорил, Христофор сделал шажок в его сторону.