Черная тропа

— Ты утратил это. Оно ушло. Ты уже не мальчик. Как грустно! Жена, ребенок, дом, ужины с другими парами, приглашения на загородные дачи — все это так тебя украшает. Но твои волосы начинают редеть. Твоя длинная челка смотрится смешно. Скоро тебе придется зачесывать ее поверх лысины. Поэтому тебе теперь все время нужны деньги? Как ты сам не замечаешь? Раньше тебе все доставалось бесплатно. Тебя приглашали в компании, угощали кокаином. Теперь ты стал покупателем.

Она встает, снова затягивается.

— Откуда у тебя деньги? Сколько там у тебя зарплата — восемьдесят тысяч в месяц? Я знаю, что ты получал доходы за спиной у компании. Когда «Квебек Инвест» продавал свою долю, и котировки «Нортерн Эксплорер» упали. Я знаю, что это ты спровоцировал эту ситуацию. Мне позвонил журналист из «СДН» и задал кучу вопросов. Маури будет в бешенстве, если узнает. Просто в бешенстве!

Дидди чуть не плачет. Как такое вышло? Почему в их отношениях с Инной такая трещина?

Более всего ему хочется сейчас развернуться и уйти. И вместе с тем Дидди боится это сделать. Ему почему-то кажется, что если он уйдет сейчас, то уже не сможет больше вернуться.

Они всегда обходились без веры, он и Инна. Не то чтобы совсем ни во что не верили — просто не позволяли никому отягощать их. Люди приходят и уходят. Открываешь им душу, а потом отпускаешь, когда настает момент. А он всегда настает — рано или поздно. Но Дидди всегда казалось, что они с Инной — исключение из общего правила. Если мама, озабоченная деньгами и социальным положением, всегда была для него лишь видимостью, бумажной декорацией, то Инна оставалась самой что ни на есть настоящей.

Теперь Дидди понимает, что он не исключение. Он оторвался от сестры. И она спокойно позволила этому произойти.

— Уходи, пожалуйста, — говорит Инна самым дружелюбным тоном, каким могла бы обратиться к любому — мягко и по-дружески. — Мы поговорим об этом завтра.

Он кивает светловолосой головой. Чувствует, как редеющая челка бьется о лоб. Ни о чем они завтра не будут разговаривать. Все сказано. Все позади.

Дидди кивает головой всю дорогу вниз по лестнице, через лужайку, сквозь тьму до самого дома, где его ждут жена и маленький сын.

Ульрика встречает его в дверях вопросом:

— Ну, как она?

Маленький принц спит, и Ульрика прижимается к Дидди. Он заставляет себя обнять жену. Поверх ее головы он видит собственное лицо, отраженное зеркалом в золотой оправе — и не узнает того, кто смотрит на него. Кожа — как маска, оторвавшаяся от точек приклеивания.

И Инна знает про эту историю с «Квебек Инвест». Это плохо, очень плохо. Что она там сказала? Что ей звонил журналист с «СДН» и задавал вопросы?

Инна лежит на кровати, прижав мокрое полотенце к носу, из которого снова сочится кровь. И вновь она слышит, как дверь на первом этаже открывается и закрывается. На этот раз — голос Маури.

— Алло!

Инна мысленно издает стон. Она не в состоянии объясняться. Да и не собирается этого делать. Не в состоянии запретить им звонить в полицию и вызывать врача.

Маури, во всяком случае, стучится. Он стучится сперва во входную дверь, потом по косяку двери, уже стоя в холле и окликая ее. Похоже, он готов постучать и по перилам лестницы, выкрикивая, что сейчас поднимется. И еще раз стучится в открытую дверь спальни, прежде чем осторожно заглянуть внутрь.

Маури смотрит на ее распухшее лицо, на ее разбитую губу, синяки у нее на запястьях и спрашивает:

— Ты сможешь все это запудрить, как ты думаешь? Мне нужно, чтобы ты поехала со мной завтра в Кампалу на встречу с министром экономики.

Тут Инна начинает смеяться. Она совершенно в восторге от того, что Маури изображает хладнокровие и сохраняет хорошую мину при плохой игре.

* * *

Когда третьего декабря Инна и Маури вылезают из самолета, снабженного кондиционером, жара и влага ударяют им в лицо, как воздушная подушка в автомобиле. Пот стекает по ним ручьями. В такси нет кондиционера, а сиденья обтянуты искусственной кожей — вскоре спины у них насквозь промокли от пота, они стараются сидеть то на одной, то на другой ягодице, чтобы уменьшить контакт с сиденьем. Таксист обмахивается огромным веером и, нисколько не смущаясь, подпевает песням, льющимся из радио. Движение хаотично, то и дело машина останавливается в пробках, и тогда водитель вывешивается в окно и болтает с другими таксистами или делает знаки детишкам, которые возникают как по волшебству, пытаясь что-то продать или просто держа перед собой раскрытую ладонь. «Мисс!» — говорят они, умоляюще стуча в окошко Инны. Она и Маури сидят на заднем сиденье с поднятыми окнами и потеют, как звери.

Маури зол, их должны были встретить в аэропорту, но, не обнаружив встречающих, они вынуждены были взять такси. В прошлый раз, будучи в Кампале, он видел огромные зеленые парки, холмы вокруг города. Сейчас он видит только марабу с их омерзительными красными шейными мешками, толпящихся на крышах домов.

В здании правительства работает кондиционер, температура поддерживается на уровне двадцати двух градусов, так что Инна и Маури в своей мокрой одежде сразу начинают мерзнуть. Секретарь проводит их внутрь, и едва они успевают подняться по широкой мраморной лестнице с красным ковром и перилами из черного дерева, как навстречу им выходит министр экономики. Это женщина лет шестидесяти с широкими бедрами. На ней темно-синий деловой костюм, волосы выпрямлены специальными щипцами и заколоты на затылке. Черные туфли поношены, под выделанной кожей проступают очертания пальцев ног. Она пожимает им руки, смеясь и весело разговаривая, кладет свою левую руку поверх их ладоней. По пути в свой кабинет спрашивает, как прошла поездка и какая погода в Швеции. Предлагает сесть и наливает чай со льдом.

Всплеснув руками, с ужасом в голосе спрашивает, что произошло с Инной.

— У вас такой вид, словно вы пытались пересечь улицу Лювум-стрит [31]в час пик.

Инна рассказывает свою историю о том, как на нее в самом центре Стокгольма напала группа подростков.

— Уверяю вас, — говорит она под конец, — самому младшему было лет одиннадцать, не более.

«Именно детали делают ложь убедительной, — думает Маури. — Инна врет с такой завидной легкостью».

— Куда катится наш мир? — вздыхает министр экономики и подливает им еще чаю со льдом.

На секунду воцаряется тишина. Все думают об одном и том же. То, что группа подростков нападает на женщину, избивает ее и забирает кошелек — просто воскресная служба по сравнению с тем, что происходит на севере Уганды. Военизированные группировки и «Господня армия сопротивления» наводят ужас на мирное население в северных частях страны. Казни, пытки, изнасилования стали частью повседневной жизни. ГАС регулярно забирает в солдаты детей — боевики приходят среди ночи, приставляют пистолеты к головам родителей, заставляют детей убить семью соседей — «иначе твоя мать умрет», и затем забирают их с собой. Не приходится опасаться, что они сбегут, — им уже некуда вернуться.

Из страха быть украденными около двадцати тысяч детей приходят каждый вечер из деревень в город Гулу и спят возле церквей, больниц и автобусных станций, чтобы утром снова отправиться домой.

Но Кампала — хорошо обустроенный город, в котором можно сидеть в кафе на открытых террасах и заниматься торговлей. О проблемах в северных провинциях здесь говорить не принято. Поэтому ни Инна, ни Маури, ни министр экономики больше ни словом не обмолвились о детях и насилии.

Вместо этого они начинают приближаться к тому, ради чего встретились сегодня. Это тоже минное поле. Все хотят договориться. Но каждая сторона — на своих, а не на чужих условиях.

«Каллис Майнинг» закрыл свою шахту в Килембе. Пятью месяцами ранее трое бельгийских горных инженеров были убиты, когда местная милиция напала на автобус, идущий в Гулу. Инфраструктура почти полностью разрушена. Вместе с двумя другими горнодобывающими компаниями «Каллис Майнинг» построила дорогу от северо-запада Уганды до Кампалы. Три года назад она была совершенно новая, а сейчас местами совсем непроходима. Различные военизированные формирования минировали, блокировали и взрывали ее. После наступления темноты ее нередко перегораживают, и может произойти все, что угодно. Вокруг нее болтаются накачанные наркотиками, обалдевшие подростки с оружием в руках. А за ними, чуть поодаль — их более старшие товарищи по оружию.