Черная тропа

— Очень странная история! — воскликнул Томми Рантакюрё.

Некоторое время все молчали. Томми Рантакюрё был совершенно прав. Составить себе представление о последовательности событий не удавалось. Что же все-таки произошло на базе отдыха?

— Ну что ж, — сказала Анна-Мария, — пока будем открыты для всех вариантов. Это может быть что угодно. Убийство на почве ненависти, убийство на сексуальной почве, маньяк, шантаж, похищение, которое пошло не по сценарию. Маури Каллис и Дидди Ваттранг упорно молчат, не рассказывая того, что они о ней знают. Если это была попытка похищения, то люди такого сорта не обращаются в полицию.

— Орудие убийства мы тоже не обнаружили. Мы обыскали все вокруг базы, Тинтин старалась, но мы так ничего и не нашли. Мне нужен список ее звонков от мобильного оператора. Еще больше нам пригодилась бы ее записная книжка. Но она, по всей видимости, находится в пропавшем компьютере и телефоне. Но распечатку от оператора мне хотелось бы иметь. Сделаешь, Томми?

Томми Рантакюрё кивнул.

— А вчера водолазы обнаружили подо льдом вот этот плащ, — сказала Анна-Мария, указывая на снимок светлого поплинового плаща. — На фото не очень хорошо видно, — продолжала она, — но вот здесь, на плече, виднеется пятно. Я думаю, что это кровь, и она принадлежит Инне Ваттранг. Мы послали пробы в лабораторию в Линчепинг, так что будем ждать ответа. Надеюсь, что они найдут на внутренней стороне воротника волос или пот или что-нибудь еще. Тогда у нас будет ДНК убийцы.

— Ты уверена, что этот плащ принадлежал убийце? — спросил Томми Рантакюрё. — Ведь это летняя вещь.

Анна-Мария Мелла сжала голову пальцами, размышляя.

— Конечно же! — воскликнула она. — Это летний плащ. И если он принадлежит убийце, значит, тот приехал из лета.

Остальные уставились на нее. Что она имела в виду?

— У нас тут зима, — проговорила Анна-Мария. — Но в Сконе, [20]а тем более в других странах Европы уже давно весна. Тепло и приятно. Кузина Роберта ездила на прошлые выходные в Париж. Они сидели и ужинали на открытой террасе. Вот что я хочу сказать: если убийца приехал из теплых краев, то он издалека. Стало быть, он прилетел на самолете. И, вероятнее всего, взял напрокат машину. Это необходимо проверить. Мы со Свеном-Эриком поедем в аэропорт и постараемся выяснить, не заметил ли кто-нибудь мужчину в таком плаще.

Маури Каллис сидел на корточках в мансарде у Эстер, перебирая ее рисунки карандашом и красками, лежавшие в двух коробках. Инна купила ей краски, полотно, мольберт, кисточки, бумагу для акварелей. Все самого высокого качества.

— Тебе еще что-нибудь понадобится? — спросила она юную Эстер, которая стояла рядом с ней, маленькая, с большими чемоданами.

— Гантели, — ответила Эстер. — Штанга и гантели.

Сейчас Эстер лежала на спине и жала штангу, пока Маури рылся в ее коробках.

«В тот день, когда она приехала сюда, я был в полном ужасе», — подумал он.

Инна позвонила и сообщила, что она, Эстер и тетка Эстер едут в усадьбу. Маури долго бродил туда-сюда по своему кабинету, думая о том, как он чувствовал себя на похоронах матери. О сестрах, которые так напоминали ее. И теперь он должен быть готов к тому, что может в любой момент столкнуться с мамой. Каждый раз, выходя из своей спальни, он будет играть в русскую рулетку.

— Я занят, — сказал он Инне. — Проведи их по усадьбе. Позвоню, когда освобожусь.

В конце концов, он взял себя в руки и позвонил.

И едва сестра переступила порог, как Маури испытал безграничное облегчение. Она была индуска. И выглядела, как положено индуске. Никаких следов матери в ее облике не было.

Тетушка выдавила из себя:

— Спасибо, что берете на себя заботы о ней, я с удовольствием оставила бы ее у себя, но…

Тем временем Маури как в полусне взял Эстер за запястье.

— Само собой, — проговорил он. — Само собой.

Эстер покосилась на Маури. Брат снова рассматривал ее рисунки. Если бы она до сих пор рисовала карандашом, то могла бы нарисовать себя, поднимающую штангу, и Маури с коробкой в руках рядом с собой. Она поднимала его любопытство. Несла над собой, так что никто ничего бы не заметил. Переносила боль на большую грудную мышцу и трицепсы. Поднимала… девять… десять… одиннадцать… двенадцать.

«Однако мне нравится, что Маури приходит, — подумала Эстер. — У меня он отдыхает, в этом весь смысл».

Разглядывая рисунки Эстер, Маури заглянул совсем в иную жизнь. Он невольно задавался вопросом: что произошло бы с ним, если бы он попал на север совсем маленьким? Если бы его детство прошло в другом мире?

Практически все рисунки были навеяны сценами из того дома, где прошло ее детство, — старинного здания железнодорожной станции в Реншёне. Он достал несколько рисунков карандашом, изображавших ее приемную семью. Вот мать в доме, занятая хозяйственными делами или раскрашивающая керамику. Вот брат, возящийся посреди лета со скутером, в окружении полевых цветов. На брате синий комбинезон и кепка с рекламной надписью. Вот приемный отец, чинящий загон для оленей по другую сторону железной дороги у озера. И везде, почти на каждой картине, маленькие тощие лопарские собаки с гладкой шерстью и изогнутыми хвостами.

Эстер изо всех сил старалась поставить штангу обратно на подставку, но руки слишком устали. Она не обращала на Маури никакого внимания — казалось, даже забыла о его присутствии. Брату нравилось, что его на некоторое время оставили в покое.

Маури достал эскизы, изображающие Насти в клетке.

— Мне нравится этот хомяк, — сказал он.

— Это норвежский лемминг, — поправила, не глядя, Эстер.

Маури разглядывал лемминга: широкую морду с черными глазками-бусинками, маленькие лапки. Осознанно или неосознанно Эстер сделала их очень похожими на человеческие. Они напоминали руки.

Насти на задних ногах, положив передние лапы на прутья клетки. Насти, склонившийся над миской с едой, — вид сзади. Насти на спине среди опилок, лапы торчат вверх. Мертвый и застывший. И как часто на ее рисунках, в них вмещалось что-то еще, не имеющее отношение к главному сюжету. Чья-то тень. Кусок газеты, лежащий возле клетки.

Эстер перевернулась на живот и стала делать упражнения на мышцы спины.

Насти принес домой папа. Нашел его на болоте — промокшего, полумертвого. Папа посадил его в карман и тем самым спас ему жизнь. Он прожил у них восемь месяцев. Привязаться к кому-нибудь можно и за более короткое время.

«Я так плакала, когда он умер, — подумала Эстер. — Но мама объяснила мне, зачем нужны картины».

— А ты нарисуй его, — говорит мама.

Папа и Антте еще не вернулись. Я поспешно достаю бумагу и карандаш. И уже после первых штрихов острое чувство скорби улеглось. Горе на душе становится приглушенным. Рука полностью берет в свое распоряжение мозг и чувство, слезы вынуждены отойти на второй план.

Когда приходит папа, я снова немного плачу — больше для того, чтобы получить дозу его внимания. Рисунок с изображением мертвого Насти уже лежит на дне моей коробки в ателье. Папа утешает меня, долго держит на руках. Антте не реагирует. Он слишком взрослый, чтобы оплакивать какого-то лемминга.

— Знаешь, они такие хрупкие, — говорит папа. — И так чувствительны к нашим бациллам. Давай положим его в дровяной сарай, а ближе к лету похороним, как положено.

В последующие недели я делаю три рисунка дровяного сарая, с толстым слоем снега на крыше. Рисую черную тьму вокруг его маленьких окон, украшенных морозными рисунками. Только мы с мамой понимаем, что на самом деле я рисую Насти. Он лежит там внутри, в коробке.

— Тебе надо снова начать рисовать, — сказал Маури.

Эстер поменяла блины на штанге, взглянула на свои ноги. Бедра стали заметно объемнее. За счет квадрицепсов. Надо есть больше белка.

Маури разыскал несколько рисунков тетушки Эстер, сестры ее приемной матери. На одном она сидит на кухне и с отчаянием смотрит на телефон. На другом — лежит на диване и с довольным лицом читает роман. В одной руке у нее большой нож, на который насажены куски вяленого мяса.