Черная тропа

Маури Каллис: Это была цитата, вырванная из контекста. И я не огрызался в прессе, напротив, журналист присутствовал на лекции, с которой я выступал. Само собой, начинаешь испытывать раздражение, когда со стороны шведской прессы постоянно подвергаешься нападкам журналистов, совершенно не разбирающихся в теме. «„Каллис Майнинг“ строит дороги для военных формирований». И тут же напечатан снимок, где я пожимаю руку генералу из милиции Ленду, а затем пишут, что эта милиция натворила в Конго, и вот уже моя горнодобывающая компания на северо-западе Уганды — порождение самого дьявола. И сам я тоже. Очень просто придерживаться утонченных моральных представлений, если не иметь дела со странами, охваченными кризисом. Посылать им материальную помощь и закрывать глаза на все остальное. Однако народу в этих странах нужен экономический рост, новые предприятия, рабочие места. А правительство очень хотело бы получить дотации — и, желательно, как можно меньше контроля за их использованием. Достаточно посмотреть, как выглядит Камала, чтобы понять, где оседают эти деньги. На склонах гор высятся невероятно роскошные виллы. Там живут члены правительства и высокопоставленные чиновники администрации. И если кто-то отказывается признать, что деньги Sida идут на поддержку армии, которая не только терроризирует гражданское население, но и занимается разбоем на шахтах северного Конго, то я называю это чудовищной наивностью. Каждый год миллиарды западноевропейских средств уходят в Африку на борьбу со СПИДом, но спросите любую женщину в любой африканской стране, и она ответит вам — ничего не изменилось. Куда же деваются все эти огромные средства?

Малу фон Сиверс: И куда же?

Маури Каллис: Они оседают в карманах членов правительства, но и это еще не самое отвратительное. Лучше уж роскошные виллы, чем оружие. Но у сотрудников Sida есть работа, которая их устраивает, и это прекрасно. Я просто хочу сказать, что, создавая там промышленное предприятие, мы вынуждены общаться порой с сомнительными людьми. Да, трудно не запачкаться, но мы делаем реальное дело. И если я построил дорогу к моей шахте, мне трудно запретить войскам передвигаться по ней.

Малу фон Сиверс: Так что ты прекрасно спишь по ночам?

Маури Каллис: Я никогда прекрасно не спал по ночам, но это связано совсем с другим.

Малу фон Сиверс (резко меняет тему):Пожалуй, мы отклонились от темы твоего детства. Ты не мог бы рассказать об этом поподробнее? Ты родился в Кируне в 1964 году. Твоя мама — мать-одиночка — не могла позаботиться о тебе?

Маури Каллис: Да, она была не в состоянии воспитать ребенка. Моих единоутробных сестер, которые родились позднее, практически сразу изъяли и поместили в другую семью, но я был у нее первый, так что прожил с ней до одиннадцати лет.

Малу фон Сиверс: И как прошли эти годы?

Маури Каллис (подбирает слова, иногда закрывает глаза, словно видит сцены, разыгрывающиеся в его сознании):Мне не на кого было рассчитывать… кроме самого себя. Она спала, когда я уходил в школу. И очень сердилась, если я заикался, что хочу есть… Иногда мать могла отсутствовать по нескольку суток, и я понятия не имел, где она.

Малу фон Сиверс: Тебе трудно об этом говорить?

Маури Каллис: Очень.

Малу фон Сиверс: Сейчас у тебя самого есть семья. Жена, два сына, двенадцати и десяти лет. Каким образом твое собственное детство повлияло на тебя в роли отца?

Маури Каллис: Трудно сказать… Но, во всяком случае, у меня нет внутреннего образа, как выглядит нормальная семейная жизнь. В школе я видел, так сказать, нормальных матерей. С чистыми, уложенными волосами… и пап. Случалось, хотя и нечасто, что меня приглашали домой к кому-нибудь из одноклассников. И я видел, что такое дом. Мебель, ковры, красивые безделушки, рыбки в аквариумах. У нас дома не было почти ничего. Помню, однажды социальная служба купила для нас подержанный диван. Спинка раскладывалась, и получалось дополнительное спальное место. Мне это показалось такой роскошью. Два дня спустя диван исчез.

Малу фон Сиверс: Куда же он девался?

Маури Каллис: Наверное, кто-нибудь его продал. У нас дома был проходной двор. Люди приходили и уходили. Дверь никогда не закрывалась.

Малу фон Сиверс: И, в конце концов, ты попал в приемную семью.

Маури Каллис: У мамы развилась паранойя, она начала угрожать соседям и прохожим. Ее отправили на принудительное лечение. А когда забрали…

Малу фон Сиверс: …то тебя отправили в другую семью. Тебе было тогда одиннадцать лет?

Маури Каллис: Да. Естественно, можно ломать себе голову над тем, что было бы, если бы… если бы меня забрали от нее раньше… Но все вышло, как вышло.

Малу фон Сиверс: А ты сам хороший отец?

Маури Каллис: Трудно ответить на этот вопрос. Я стараюсь, но, конечно же, я слишком много времени провожу вдали от семьи. Это мой недостаток.

Анна-Мария Мелла заерзала на стуле.

— Меня такие заявления просто выводят из себя, — сказала она Свену-Эрику. — Раскаявшийся грешник вроде бы уже и не грешник. Едва произнеся «я должен бы проводить побольше времени с детьми», он разом стал хорошим человеком. Что он скажет своим мальчишкам, когда они вырастут? «Я знаю, что никогда не успевал проводить с вами время, но знайте, что меня по этому поводу все время мучила совесть». — «Мы знаем, папочка. Спасибо, папочка. Мы тебя любим, папочка».

Маури Каллис: Но у меня прекрасная и очень заботливая жена. Без нее я не смог бы ни управлять предприятиями, ни растить детей. Она многому научила меня.

Малу фон Сиверс (явно очарованная словами благодарности по отношению к жене):Чему же, например?

Маури Каллис (задумывается):Порой самым простым вещам. Например, что семья должна собраться вместе за обеденным столом и вместе поужинать. Для меня это было открытием.

Малу фон Сиверс: Ты считаешь, что больше ценишь «нормальную жизнь», чем, к примеру, я — человек, выросший в обычных условиях?

Маури Каллис: Да, уж извини. Думаю, что да. В «нормальном» мире я чувствую себя беженцем.

Во время третьего семестра в Торговом институте Дидди, наконец, покидает привычный мир. Красота и шарм были у него всегда, но теперь к ним добавились деньги. Стокгольм его уже не интересует. Он мечтает о других странах. И вот он уже бредет вдоль канала Сен-Мартен с двумя длинноногими фотомоделями, когда солнце встает над Парижем. Нет, они не настолько пьяны, чтобы не стоять на ногах — просто шутливо толкаются и пинают друг друга, как маленькие дети, идущие домой. Деревья склонились к воде, как брошенные женщины, и роняют свои листья в воду, как старые любовные письма на алой, пылающей бумаге. Из булочных доносится запах свежеиспеченного хлеба. Мимо проносятся продуктовые фургоны, едущие в сторону центра, шины шуршат по булыжной мостовой. Мир так прекрасен, что лучше не бывает.

На одной вечеринке у бассейна он знакомится с актером, который приглашает его слетать на чьем-то личном самолете на съемки фильма в Украину. Дидди готов продемонстрировать необходимую щедрость. В самолете у него с собой десять бутылок «Дом Периньон». [16]

Там он знакомится с Софи Фуенсантой Куэрво. Она намного старше, ей тридцать два, по материнской линии она приходится дальней родственницей испанской королевской семье, по отцовской линии ведет свой род от Иоанна Крестителя.

Она — позор своей семьи, как говорит Софи: разведенная мать двоих детей, которые учатся в школе-интернате.

Дидди никогда не встречал женщины, которая могла бы даже близко сравниться с ней. Он как пилигрим, который наконец-то вышел к морю, зашел в него по плечи и утонул. Ее объятия — средство от всех печалей. Стоит ей улыбнуться или почесать нос — и он тут же теряет голову. У Дидди даже возникают мысли по поводу отношений с ее детьми. Смутные картины, как они пускают вместе змея на пляже, или как он читает им книжку перед сном. Софи редко говорит о детях и не знакомит его с ними. Иногда она навещает их в интернате, но Дидди с собой не берет. Она не хочет, чтобы они привязывались к человеку, который внезапно исчезнет. Но он никогда не исчезнет. Он хочет всегда сидеть рядом, перебирая пальцами ее черные, как вороново крыло, волосы.