Последний вервольф

— И как долго вы меня тут продержите — тоже не скажете?

— Я бы и рад сказать, правда. Постарайтесь не волноваться об этом. — Он сдирал целлофан с пачки «Мальборо». Поулсом запретил давать мне сигареты или спиртное, но ведь не он был тут главный…

— Может, тогда хоть дадите закурить?

Он дал мне сигарету и протянул зажигалку.

— Спасибо, — сказал я, — а теперь мое единственное желание — бутылка «Джека Дэниэлса», может, вы могли бы съездить в ма…

— Картер, — позвал Охотник. Мотоциклист обернулся. — Стой на улице. Через час проверь Поулсома. Если будет дергаться, когда проснется, вколи еще.

Когда мотоциклист — то есть Картер — вышел, Охотник подсел ко мне на диван. Я с мучительно кольнувшим сердцем вспомнила, как дрочила в клетке в фургоне. Было, правда, темно, но там наверняка стояли инфракрасные камеры. Я почувствовала сильнейшее отвращение. Он положил руку в карман и достал оттуда моток скотча.

— Ты можешь пообещать, что будешь вести себя тихо — то есть молчать — или я заклею тебе этим рот. Как хочешь. Но второго шанса я тебе не дам.

Он был так близко, что я опять почувствовала, о чем он думает. Он был в выигрышном положении, у него была власть надо мной. Но что-то его сдерживало. Что бы ему ни хотелось со мной сделать, он все-таки покане притрагивался ко мне. И я отчетливо уловила резкий запах того, что ему мешало, — страха. Он явно был сбит с толку тем, что его может пугать женщина. Это не входило в его планы. Но он не мог выбросить из головы факт, что перед ним не женщина, а монстр.

— Я буду молчать, — сказала я, глядя на пламя в камине.

Эта ночь была очень тяжелой. Они выставили караул: двое парней на улице и один внутри.

Как я и предполагала, заснуть мне не удалось, я мучилась от предполнолунной лихорадки и раздирающего внутренности голода. В тюрьме Поулсом «прописал» мне препараты, расслабляющие мускулы, которые я принимала с буйным негодованием. Сейчас я с радостью выпила бы целую горсть и еще поблагодарила. Я лежала на диване, свернувшись калачиком под одеялом, и тряслась от холода, хотя прямо передо мной в камине горело бревно. Когда переставала бить дрожь, меня бросало в жар. Джейк говорил, что у него сильнее всего ломит плечи и запястья, а у меня невыносимо зудит позвоночник, от макушки до копчика. Когда у меня начинался бред, я видела огромного желтозубого волка из книжки «Красная Шапочка», которая была у меня в детстве; он приближался ко мне, одетый в странный фиолетовый пиджак, появлялся из стены, плясал в пламени очага или по ковру, подходил, обнимал меня и пытался в меня залезть.

Мотоциклист без конца подливал мне черный кофе, и я пила его, потому что это было лучше, чем ничего. Одежда обжигала кожу. На кухне стояли часы с маятником, который мерно двигался туда-сюда: тук… тук… тук. Этот тихий звук сводил с ума. Иногда я видела Джейка. Иногда он и был тем волком, а иногда волк говорил его голосом. Мы совсем скоро увидимся. Я весь день чувствовала, что ты где-то рядом. Я тоже.Иногда он был самим собой и сидел, невидимый для всех остальных, на диване, источник неодиночества — как источник тепла или света. Иногда мне казалось, что он кладет свою теплую руку мне на талию. Будто сознание у меня находилось там, а не в голове. Или, во всяком случае, та часть моего сознания, которая больше всего на свете боялась вернуться назад, к одиночеству.

Периодически в дом приводили Поулсома, чтобы он мог сходить в туалет. Ему давали попить и снова уводили в клетку. Наверное, ему было очень холодно там.

На рассвете пришли Охотник и парень в форме «Секьюрисор», они выглядели невыспавшимися. Мотоциклист с неизменной улыбкой приготовил завтрак из того, что было в холодильнике, — яичница, бекон, хлеб, сыр и рыбьи консервы. Запах жареной еды вызвал у меня тошноту. Я сидела в ванной с маленьким переносным вентилятором и банкой нашатыря у носа. Окон тут не было, так что нечего было и думать о том, чтобы выбраться. К тому же они так и не сняли с меня гуантанамские кандалы.

Мои стражники были явно рады, что ночь прошла без приключений. Охотник открыл занавески в гостиной. За окном стояло хмурое утро: низкие серые облака и тусклые, кое-где проглядывающие лучи солнца. Мои вчерашние догадки о местности были верны: вокруг не было ни души, вдалеке маячили каменные стены. К востоку простирались поля, которые у самого горизонта сменялись грядой холмов. На западе метров через триста поля окаймлял густой лес.

Я думала, что с наступлением утра что-то изменится, но кроме того, что теперь все были в хорошем настроении, словно пережили самое суровое испытание в жизни, все осталось по-прежнему. Я видела из окна, как Охотник стоит в полусотне метров от домика и говорит по мобильному. Парень в форме «Секьюрисор» собирал остатки завтрака, чтобы отнести Поулсому в фургон.

В четыре часа мы с мотоциклистом выкурили две его последние сигареты. Я уже начинала предполагать самое невероятное — что они просто-напросто не знали, что через два с небольшим часа я превращусь в монстра. В таком случае все, что мне нужно было сделать, — попроситься в туалет как можно ближе к Превращению, перевоплотиться и убить их. Интересно, справлюсь ли я с этим. Ведь Охотник наверняка вооружен серебряными пулями. Или нет? А может, они все?..

— Окей, — сказал Охотник после очередного разговора по мобильному. — Пора. Проводите ее в фургон. Нет, секунду!

Он подошел ко мне и снова вынул скотч.

58

Наверное, они опять вкололи Поулсому ту дрянь, потому что, когда я заняла свое место в клетке, он был в отключке. То, что мне заклеили рот скотчем, сводило с ума. Лишенная возможности говорить, с кандалами на руках и ногах, привязанными одновременно к прутьям, я чувствовала себя погребенной заживо.

Мы ехали недолго, но это было мучительно. Удобнее всего было бы стоять, но наручники были прикреплены к клетке на уровне пупка. Из-за тряски и внезапных поворотов меня дергало. Поулсома кидало по всей клетке, словно кочан капусты, как выразился вчера мотоциклист. Наверняка у него будет куча синяков, когда проснется. Если он вообще проснется.

Минут за пять до остановки дорога стала хуже. По моим ощущениям, раньше мы ехали по какой-то проселочной дороге, а теперь свернули на грязную кривую колею с выбоинами. Удержаться на ногах стало невозможно. Поулсому было лучше — он все равно ничего не чувствовал.

Мы остановились. Сделали разворот в три приема. Снова остановились. Двери фургона открылись. Охотник стоял, уперев руки в бедра, и смотрел на меня. Сквозь прутья клетки я видела, что мы на грязной дороге шириной чуть больше пешеходной тропинки, которая метров пятнадцать извивалась среди деревьев, а потом сворачивала вправо. Неподалеку шумела река. На ее противоположном берегу виднелась узкая полоска песка, потом ровная лужайка с парой кустиков и снова деревья. Мотоциклиста и «Секьюрисора» не было.

— Проголодалась? — спросил Охотник.

Я не смотрела на него и старалась сконцентрироваться на дыхании через нос. В воздухе пахло сыростью. Облака рассеялись, показались первые звезды. Ноздри были горячими. До восхода луны оставалось меньше двух часов. Я почувствовала первый намек на то, что зверь вот-вот высвободится, меня обуяло порочное удовольствие от предчувствия огромной силы, которая заполнит все тело от ступней ног к щиколоткам, голеням, бедрам, локтям, плечам. Если я доживу до этого момента.

— Эй, — сказал Охотник, — у тебя сегодня просто обед на колесах. Разве не удобно?

Конечно, он имел в виду Поулсома. «Поулсом сказал, что они уже все продумали, — объяснила я Джейку, когда мы обсуждали полнолуние, Превращение и жажду еды, — что бы это ни значило». Что бы ни готовил Поулсом, то, что происходило сейчас, явно не входило в его планы. Резкий приступ клаустрофобии заставил меня предпринять еще одну бесплодную попытку освободиться. Я, еле сдерживаясь, сжала зубы, скотч на губах еще сохранял тепло и вес его ладони.