Последний вервольф

— Ну, мы можем подождать полчаса, — сказал я, положив руки на ее круглую попку.

— И что, теперь так будет всегда?

— Не знаю.

— Тогда поторопись, — сказала она, — пожестче и побыстрей, пожалуйста.

Той ночью мы уехали из Нью-Йорка (такси до Центрального Аэропорта и «Амтрак» [39]до Чикаго), не тратя время на обсуждение планов или маршрута. Она знала, что я уже все продумал, так что требовать объяснений было бы с ее стороны грубо, особенно учитывая интуитивную связь между оборотнями. Так что мы старались обойти этот вопрос и не думать о неотвратимом жутком конце путешествия, как хитрые детишки, которые обо всем знают, но помалкивают. Когда она забывала о самообладании, становилось заметно, как она ненавидит себя за то, кто она есть, хотя уже долгие месяцы отчаянно пытается смириться с собственной природой. Она уже прошла посвящение чужой кровью, но остатки сентиментального прошлого еще не погибли. Она стала монстром, но все, что было ей так дорого и что она потеряла, все еще не давало ей покоя, какая-то сила снова и снова заставляла мысленно возвращаться в детство и сожалеть о нем. Но в одну реку нельзя войти дважды. И от этого, конечно, больно. Она была столь многими любима, маленькая черноглазая Лула с высоким лбом и родинкой над губой. Превращение в оборотня должно было отрезать ее от прошлой жизни навсегда, но не тут-то было. Процесс самоидентификации продолжался. Я страдал, глядя, как страдает она, и сердце мое разрывалось на части.

— Как ты справляешься с фактом, что должен был умереть по крайней мере уже пару раз? — спросила она однажды.

Для кого угодно, кроме новоиспеченных любовников, кровать в поезде «Амтрак» стала бы целым испытанием. Маленькие занавески на окне были распахнуты и открывали быстро несущееся мимо ночное небо, по которому плыли закрученные ветром серые и иссиня-черные облака. Поезд был наполнен запахом быстрорастворимого кофе и сухим кондиционируемым воздухом.

— Ты родился в 1808 году — не ожидала, что когда-либо произнесу подобное, — то есть двести лет назад. Это наверняка вызывало у людей вопросы.

Практическая сторона дела всегда вызывает интерес.

— Сейчас с этим проще, — принялся объяснять я. — Проще чем когда бы то ни было, если у тебя есть деньги. Дело всегда только в деньгах. Принцип с годами не меняется: ты просто платишь нужным специалистам. Раньше это были опытные старики в подвалах с лупами, чернилами, печатными формами и прессом. Теперь это молодые парни на чердаках и с компьютером. Так что доставать поддельные свидетельства о рождении, паспорт, водительские права или номер социального страхования — плевое дело. Ты даже представить себе не можешь, чего можно добиться, если уметь обращаться с банковскими счетами, кредитками, закладными, ссудами и портфелями ценных бумаг. Для обычного человека этого более чем достаточно. Но когда ты прожил несколько жизней, нужно быть находчивее. Когда впервые занялся подделкой документов, я думал, что не выдержу этого. Я думал, что не смогу такдальше жить.

— Что же ты сделал?

— Я стал своим собственным сыном.

— О-ля-ля!

— Джейкоб Марлоу Старший превратился в затворника, когда ему стукнуло 42, то есть в 1850 году. Я больше не мог откладывать это: люди начинали замечать, что я не меняюсь с годами, совсем.

Она передернула плечами.

— Что такое?

— Ты. 1850 год. Мне казалось, я уже привыкла, но это по-прежнему звучит дико. И если честно, я не так уж много помню о 1850-м. Вышел «Дэвид Копперфильд» Диккенса. Вордсворт умер. Больше ничего не припомню.

— Мои воспоминания не связаны с такими важными для истории событиями. Я помню свою простую частную жизнь. Дворецкий греет руки у камина. Эти нелепые огромные дома. Дамская шляпка, лежащая в кресле.

Она попыталась представить время, когда настоящий момент будет от нее так же далек, как для меня теперь 1850-й, и почувствовала холодок от ускользающего будущего, похожего на хвост кометы. Она вздрогнула, повернулась ко мне и обхватила мое бедро ногой.

— Продолжай, Джейкоб Марлоу Старший.

— Джейкоб Марлоу Старший удалился в затворничество. Можно так сказать?

— Это неважно, милый.

— В общем, он отправился в затворничество, если так можно сказать, в 1850 году. Но он обосновался не в Англии, а в одном секретном месте, о котором знали лишь мои адвокаты. Вообще-то, я редко там бывал. Не мог себе этого позволить.

Потому что, как ты знаешь, нам нельзя допускать, чтобы трупы скапливались горой в одном и том же месте— осталось недосказанным. Она кивнула в знак того, что понимает причины и хотела бы обойти эту практическую сторону вопроса.

— Все его деловые решения осуществляли доверенные лица и юристы, которые получали распоряжения — зашифрованные, написанные тайным кодом и как угодно еще — в письменном виде. Все это было шито белыми нитками. И я не раз бывал на краю провала, когда письма не доходили в срок (ведь пересылка писем не дает полной гарантии их доставки). Изобретение телеграфа сильно облегчило мне жизнь. А уж телефон — можешь, наверное, представить. Вскоре после того как я покинул Англию, я «женился» и у меня родился «сын», Джейкоб Младший. Естественно, это все была неправда. Я написал новое завещание, согласно которому все состояние наследовал мой сын. Все, что мне теперь оставалось, — держаться подальше от тех, кто мог меня узнать.

— Так просто?

— Конечно. Ты должна учесть, в те дни скрываться от любопытных глаз было легко: фотография только начала развиваться, никакого телевидения или камер наблюдения на улицах. Я путешествовал по всей Европе под разными именами. И наконец тридцать пять лет спустя вернулся. Ведь у меня были деньги. А деньги решают все.

— Кстати, спасибо за двадцать миллионов. Еще одна фраза, которую, думала, я никогда не произнесу.

— Не стоит.

— А воображаемая жена?

Я вздохнул. Мысль о воображаемой жене заставила задуматься о настоящей. Призраку Арабеллы, что жил во мне, приходилось смотреть через мои глаза на наши эротические забавы. Я чувствовал себя в тайном сговоре с Талуллой против нее. Предателем. Злодеем. Но все тайные сговоры одинаковы. Они лишь выдумка. На деле нет никаких тайных сговоров, как нет никакого зла. Что бы ты ни делал — насиловал детей или отравлял газом миллионы людей — это лишь одна из опций, которую ты можешь выбрать. Вселенной плевать. И в ответ ты не получишь от нее никакого божественного знания. Все знания и вся божественность уже заключены в тебе самом, независимо от того, как ты поступаешь. Кому как не монстрам это знать?

Тем временем мой член набухал под ее теплой влажной рукой, она сжимала его сильней, и в этом заключалось все знание, которое было нам сейчас необходимо.

— Брюшной тиф, — сказал я. — Бедняжка Эмили. Ей было всего 22. А малышу едва исполнился годик.

— И ты сделал фальшивые свидетельства о рождении и смерти.

— Именно. Я и сам последовал за ней довольно скоро — из-за сердечной недостаточности. Джейкоб Марлоу Старший умер в 1885-м. Я отпустил пушистые усы для триумфального возвращения в качестве Джейкоба Младшего, изменил стрижку и добавил очки. За время поездок по Европе у меня сменился акцент. И потом, люди, как правило, верят в то, что им говорят.

— А как насчет настоящих детей? Ведь, наверное, они есть у тебя по всему миру.

О.

Она сразу же пожалела о сказанном. Я решил, что врать не стоит. Так что я сказал то, после чего какая-то маленькая частичка нас умерла.

— Мы не можем иметь детей.

Я почувствовал, как сказанное мной вошло в нее и заняло то место, которое уже было для него отведено. Конечно, она знала об этом, не верила, но все равно знала.

— У меня прекратились месячные.

— Прости, Лу.

— Мы с Ричардом думали завести ребенка, а потом я узнала о его измене.

Некоторое время мы лежали молча. Колеса поезда размеренно стучали. Так, должно быть, и наступает смерть, подумал я, убаюкивает тебя как младенца, а туннель все темнеет и темнеет, пока однажды ты не растворишься во мраке. Просто растворишься. Я обнял ее, но так, словно объятие не могло что-либо изменить. (Страстные мужские объятия всегда более настырные, чем женские.) Она все еще держала мой член. И я чувствовал, как скорбь, ярость и тщетность пронзили ее, но она была неподвижна. Словно она горела заживо, но не имела права ни дернуться, ни закричать.