Страница 35 из 73
Нам пришлось пробираться к особняку с подветренной стороны через лес — настоящее испытание для Клоке, который хромал, одной рукой неуклюже прикрывая яйца, а другой — больной зад. Когда мы остановились в тени деревьев неподалеку от ворот, он упал на колени, и его вывернуло. Он тихо повторял «merde, merde, merde», [21]пока я не прошипел, чтобы он заткнулся.
Из машины вышли пятеро вампиров. Трое мужчин, две женщины. Было слишком темно, чтобы разглядеть что-нибудь еще. На вершине лестницы появилась Жаклин Делон в светлом платье и в сопровождении двух громил с пистолетами (интересно, чем они заряжены? Колышками из осины?).
— Что случилось? — с характерной скукой в голосе спросил один из вампиров. С такой же скукой («Я все это уже видел») порой говорят подростки, но в случае с вампирами это простительно: некоторые из них действительно видели все.
— Поднимайтесь, — сказала Жаклин. — Просто поднимайтесь. Поговорим внутри.
Четверо начали подниматься по ступеням. Внезапно пятый вампир — женщина — замерла на полпути и повернулась. Глядя прямо на нас. Я почувствовал, как Клоке затаил дыхание. И понял, что тоже не дышу. Пока я ее не чую, она не может учуять меня — по крайней мере, так было бы справедливо. Между нами оставалась значительная дистанция. Даже с подветренной стороны я едва мог уловить ее запах; мой же она не должна была чуять вовсе. Но она по-прежнему стояла там, встревоженная. Может, ее привлек запах блевотины Клоке?
Дьявол. Нет: кровь из его раны.
О самых очевидных вещах вспоминаешь в последнюю очередь.
Она поколебалась, затем вскинула голову, вытащила руки из карманов и сделала шаг в сторону — по направлению к лесной темноте.
— Миа, иди сюда.
На какую-то долю секунды ее вампирское чутье почти нащупало границу нашей ауры. Но прошло мимо, не задев. Она повернулась и быстро взбежала по ступеням.
28
— И что теперь? — сказал Клоке.
Хороший вопрос. Больше всего на свете мне хотелось лечь на мягкие сухие иголки под соснами и погрузиться в глубокий сон. Будь что будет. Есть какой-то глубинный покой в этой фразе — «будь что будет».
— Я тебе вот что скажу, — произнес я. — Ты, конечно, вряд ли поверишь, но все, что мне нужно — это дожить до следующего полнолуния, чтобы человек, отца которого я сожрал сорок лет назад, мог отрезать мою волчью голову или всадить серебряную пулю мне в волчье сердце.
Клоке стоял прямо за мной на четвереньках — в позе, которая меньше всего напрягала его многострадальную задницу, яйца и кишечник.
— Мне плохо, — сказал он. — Я потерял слишком много крови.
— Всем плохо. Не будь ребенком. Вот, нюхни, — я протянул ему жестянку с коксом. Пауза. Две затяжки. Деловитый стон удовольствия.
— C'est bon. Aie. C'est beau. [22]Они ее убьют?
— А я откуда знаю? Возможно, у них не получится собрать нужное количество сил.
— Сил?
— Энергии.
— А мы что будем делать?
— Ничего. Сидеть и ждать. И черт возьми, «мы» — это кто? Старски и Хатч? [23]
Клоке хрипло рассмеялся. От кокаина у него явно улучшалось настроение.
— Знаешь, — выдохнул он. — Мне даже жаль, что ты ее не трахнул. Тогда ты бы понял. Понял, что такое совершенство… Ее анус, например. Он как развратная суровая секретарша, кокетничающая с Гиммлером…
— Заткнись, а? Мне надо подумать. Дай сигарету.
Конечно, самым разумным в данной ситуации было бы свернуть Клоке шею и убраться отсюда. Я нужен вампирам живым — что с того? Это знание пополнило мой жизненный вокабуляр, но грамматика по-прежнему оставалась загадочной.
Оставался дневник Квинна. Отвратительная история. Дикие псы, трупы и железный привкус древней памяти. Чувство, будто я вот-вот пойму что-то важное, вызвало пульсирующую головную боль, которая и не думала утихать.
Я щелкнул «Зиппо», зажег сигарету и сделал глубокую затяжку. Факты оставались прежними, сколько бы я их ни перетасовывал, правда говорится в той истории или ложь. Есть у Жаклин дневник или нет. Если есть, заполучу я его или уйду. Если заполучу, изменит ли это что-нибудь — или нет…
Одновременно у меня в голове звучал женский голос, явно принадлежащий профессору по истории американской культуры: «Только наличие смысла может что-нибудь изменить, но мы знаем, что его нет. Все истории демонстрируют лишь страсть к обладанию смыслом, но не сам смысл. Таким образом, изменения, которые теоретически может вызвать знание истории, иллюзорны».
Клоке лежал на спине, согнув колени. В темноте я различал только, как моргают, слезясь, большие черные глаза, да изредка поблескивает фляжка.
— Умираю от голода, — сказал он. — Полагаю, бессмысленно спрашивать, нет ли у тебя еды.
Я вспомнил про бинокль и принялся обшаривать карманы Клоке.
— В Ле Марэ есть одно местечко, — начал он, не обращая никакого внимания на мои манипуляции. — Там делают лучшие в мире пирожные из заварного теста. Я бы сейчас убил за ванильный эклер… Как хорошо, что я больше не модель. Можно есть что угодно.
— Ты правда был моделью? Умора. Вот, держи.
— Мои орешки. Слава богу. И все-таки жаль, что нет сладкого. Знаешь, когда она приходит, то смотрит на тебя с такой чистой, холодной ненавистью… С презрением. Я столько лет искал женщину, которая бы меня презирала.
От бинокля было немного толку. Видимо, окна мадам Делон были оборудованы технологиями из области научной фантастики, потому что я не мог рассмотреть ровным счетом ничего — хотя на окнах не было ни штор, ни жалюзи. Я заметил троих охранников в пуленепробиваемых жилетах и штанах военного образца: двоих у лестницы, одного на крыше. Они прогуливались туда-сюда, жевали жвачку, курили, изредка обменивались парой слов.
Сосны окружали нас, как заботливые старшие братья. Клоке, громко дыша, чавкал орехами. Становилось холодно. Прошел час.
— Она ведет переговоры, — сказал Клоке, делая еще пару затяжек кокаином. — Ты не знаешь, как она действует. Слышал про африканских детишек? Ангола, Нигерия, Конго. Дети, которых обвиняют в колдовстве. Она щедро платит и забирает их у родителей. А потом… Что, как ты думаешь, она с ними делает?
— Тихо! Черт, я чуть было их не упустил.
Должно быть, пока я напряженно вглядывался в парадную дверь, вампиры вышли потайным ходом через гаражи, которые находились уровнем ниже. Я очнулся, только когда раздался шум заводящегося внедорожника. Я приставил дуло пистолета к затылку Клоке.
— Дернешься — и ты труп.
Курьезы специально дожидаются моментов наибольшей серьезности. Клоке шепнул мне на ухо: «Я сейчас чихну». Неудивительно — учитывая, что он втянул целую банку кокса. Я отложил пистолет и бинокль, сгреб его в охапку и одной рукой сжал ему ноздри, а второй плотно накрыл рот. Дверца автомобиля со скрежетом отъехала в сторону. Миа снова замерла, обратив вздернутый нос в нашу сторону. В падающем из салона свете я разглядел юное личико с высокими скулами и светлые волосы до плеч.
Клоке вот-вот должен был чихнуть. Я усилил зажим — похоже, чересчур. Он начал отчаянно извиваться. Я быстро уселся сверху, будто собрался его изнасиловать прямо тут, и крепко сжал бедрами. Миа заняла переднее пассажирское сиденье. Я следил, как грациозно поднимаются ноги и пятки, которые уместнее всего смотрелись бы в рекламе дорогих чулок. Миа потянулась к дверной ручке.
Апчхи!Нечеловеческим усилием Клоке вывернул голову и освободил ровно ту часть носа, которая была нужна для его аномального чиха. Благословение богам, что по времени он точно совпал с щелчком закрывающейся передней дверцы. В этот момент я чуть не сломал ему шею. Но заворчал мотор, внедорожник развернулся и заскользил прочь вместе со своим бессмертным грузом.
У меня на ладони остались сопли Клоке.
— Ну спасибо, — сказал я, вытирая руку о его воротник. — А теперь на ноги, солдат.
— Что?
— Поднимись. И встань сюда, пожалуйста.