Страница 39 из 76
Катрин пересказывала друзьям Илиаду. Лишившись гекзаметра, поэма стала смахивать на многосерийный боевик с мыльным уклоном, но друзья слушали пространное повествование с неослабевающим интересом. Весьма поучительны были и комментарии слушателей по поводу активного вмешательства богов в ту знаменитую античную войну. Особенно ехидствовала Блоод. Вероятно, на основании столь же сомнительной, как и у автора бессмертной поэмы, слепоты.
Ближе к вечеру дорога вывела троих путешественников к крепкому хутору. Хозяин, плешивый и брюхатый мужик, громогласно обрадовался гостям. Сулил уютную комнату, жаркое из свинины, молодым дамам — столичный ширитти. Но когда выяснилось, что путешественники не собираются оставаться на ночлег, на глазах помрачнел и принялся уговаривать.
— До границы единственный хутор остался. Не успеете до него добраться — ночь застигнет. Да и негоже благородным господам в такой дыре останавливаться. Там и приготовить постель толком не умеют, и блох страшенных развели. Я ведь дорого не возьму… — обращался хозяин в основном к Энгусу. Когда тот сам повел поить коней, не доверив мрачному детине-работнику, хозяин примолк. Но тут же снова зачастил:
— Зачем же вы сами? С дороги ведь, устали. Не доверяете, что ли? Прошу в дом. Погода богомерзкая, сами видите. У нас тут вообще приграничье. Да куда вы, на ночь глядя, поедете? Сейчас свинину жена разогреет. Пиво, ширитти. Все свежее, не сомневайтесь. Если леди пожелают, можно и куреночка поджарить. К утру распогодится. Переночуйте, не обижайте хозяев. Скудно живем, но для таких благородных гостей найдется все что угодно. Расскажете, куда путешествуете…
Катрин, которая не любила навязчивого сервиса, морщилась. К тому же толстопузый фермер поглядывал на нее с непонятным выражением. Вроде не грудь оценивает, а куртку. Вот мерзавец. Когда хозяин в четвертый раз принялся сулить чистую постель, подобострастно вертясь за спиной Энгуса, шпионка не выдержала:
— Слушай сюда, уважаемый. Если есть хорошая свинина, мы ее с удовольствием купим. Ночлег нам не нужен, ширитти доморощенным можешь своих свиней порадовать. Мы вообще только тинтаджский джин употребляем. И не крутись под ногами — ты мешаешь моему другу, а он у нас суровый, может и в ухо дать.
— Суровый? — неожиданно окрысился свинский хозяин. — Здеся все суровые. Не хотите ночевать, не надо. Пожалеете. Кто вас только пустил, таких тщеславных, по дорогам разъезжать? Оружия понавешали. Ну, ничего, даже благородных дамочек жизнь учит. Здесь вам не Тинтадж. Граница многим ума-разума прибавила. Хотите ехать — скатертью дорога. Вот только за воду заплатите и езжайте.
— За что платить? — Энгус брякнул деревянное ведро на землю и презрительно сощурился. — Где это видано, за воду платить?
— У меня и видано, — хозяин показал в недоброй улыбке остатки зубов. — Ясно дело, проходимцам благородным колодцы-то чистить недосуг, все нам, сирым, трудиться да тратиться приходится. И свининка, и вода, оно ведь всё трудом добывается, руками вот этими. А леди наши прекрасные, каким манером коняшек таких славных заслужили? Да молчите-молчите, мы догадливые…
— Пасть закрой, кулацкая морда! — рявкнула Катрин. — Я тебе сейчас харю разобью прямо сапогом своим благородно-незаслуженным. Распустились в глуши, пролетариат навозный, мать вашу. Да кто на твоем гнойном хуторе ночевать согласится? Вот запалить твою халупу с четырех концов, выйдет самое угодное богам дело. Что пасть раззявил, тушкан холестериновый?
— Строги вы, леди, не по возрасту, — пробормотал побледневший хозяин. — Уж простите, если не то сказанул. По глупости, да по тёмности всё.
— Рот вонючий закрой, я сказала, — Катрин поднялась в седло. — Классовую ненависть он мне здесь демонстрировать будет. Махновец первобытный.
Перепуганный хуторянин пятился все быстрее:
— Езжайте, езжайте, господа. Езжайте. Приятного пути. Приятной ночевки. Еще пожалеете, что грозились. Вот свору как спущу…
За домом испуганно скулили собаки. Присутствие ланон-ши, как обычно, напрочь лишило псов агрессивности.
Путешественники выехали в распахнутые ворота.
— Ты его кем ругала? — прошептала Блоод.
— Да, кто такой мах? — с любопытством осведомился Энгус. — Это из ваших дарков?
— Это вообще из других дарков, исторических, — буркнула Катрин. — Лихие были парни, только много годков с тех времен утекло. А этот свиновод — просто хамло деревенское, вовсе без идейной платформы.
— Нет. Людовод, — сказала Блоод.
— Чего? — удивился Энгус.
— Как на хрюшек. Смотрел. Оценивал, — пояснила суккуб. — Как мясо.
— Не нас, кажется, он оценивал — насуплено сказал парень, — скорее уж, что у нас в мешках, хозяина интересовало.
— Похоже, — Катрин в сердцах сплюнула. — Взгляд определенно мерзкий.
— Так может, того… — Энгус глянул серьезно. — Может, вернемся и с четырех концов?
— Боги велели прощать на первый раз. Да и время терять незачем
Дождь иссякал, копыта чавкали по вязкой грязи. Всё равно к последнему хутору выехали довольно быстро. Наврал свиновод. До соседей от него было всего-то часа три неспешной езды.
Приоткрытые ворота, тишина. Ни собачьего лая, ни коровьего мычания. И дымом не пахнет.
— Спешиваемся, — мрачно сказала Катрин. — Бло, ты сзади. Если что, держи лошадей…
Первый труп лежал сразу за воротами. Раны в спине почернели, над мокрой травой уже витал отвратительный сладковатый запах смерти. Еще четыре тела Катрин и Энгус обнаружили в доме. Двое детей, старик и пожилая женщина. Сопротивление успел оказать только старик. По крайней мере, рубили его беспорядочно. Остальным просто перерезали горло. На хуторе царил полный разгром и опустошение. Грабили здешнее хозяйство долго и тщательно. Увезена была даже большая часть дров. В доме то, что брать побрезговали, растоптали и разбили. Рядом с остывшим очагом красовалась внушительная куча дерьма.
— Выходим, — прохрипела Катрин.
Задыхаясь от смрада, они вывалились из дома. Объяснять Блоод ничего не пришлось. Путешественники отошли в дальний угол двора. Катрин привалилась спиной к частоколу. Подруга протянула баклагу.
— Ему… — Катрин отпихнула флягу.
Энгус был бледен до синевы. Слушая, как булькает в его горле вода, Катрин пришла в себя.
— Знал ведь махновец про хуторок. Вот сука!
— Значит он? — Энгус, наконец, заново научился дышать.
— Он. Они. Придут. За нами, — как само собой разумеющееся, заключила Блоод.
Ночевать решили в сарае. Пришлось еще убрать тело у ворот. Потом Катрин долго мылась в ручье, но стоило вернуться во двор, как тошнотворный запах вновь полез в ноздри. О том, чтобы зайти в дом, и думать было страшно. Про ужин тем более старались не вспоминать.
В сарае приятно пахло свежим сеном. Большую его часть опять же увезли рачительные грабители. Но и оставшегося с лихвой хватило, чтобы расстелить плащи на мягком. Из-за стены, граничащей с хлевом, несло овцами, но после ужаса, царящего в доме, крепкий запах животных успокаивал…
Проснулась Катрин только раз. На одном ее плече посапывал Энгус, на другом лежала черноволосая голова суккуба. Блоод приоткрыла янтарный глаз:
— Спи. Рано.
Кольчуга гибким грузом облегала тело. Катрин попрыгала на месте, подвигала руками. Кукри занял порядком подзабытое боевое место за правым плечом.
Рассвет уже осветил пустой двор, разбросанные поленья, темные пятна у прикрытых ворот. Над домом тянулся дымок. Энгус, проявив немалую выдержку, развел огонь в очаге — все понимали, что хутор должен выглядеть мирно. Пусть бандиты ничего не заподозрят.
Крайне недовольная Блоод с большим трудом примирилась с мыслью о том, что ей придётся снова остаться в арьергарде. Что поделать, дневные бои — не ее специализация. Катрин обняла подругу за шею:
— Лучше вовсе не показывайся. Только если лошади будут нужны. Наблюдай.