Страница 5 из 8
Облачаясь с помощью служанки в длинную лисью доху, Анна Глебовна вслух сетовала на то, что ее родной сын не проявляет о ней должной заботы. Мол, ей приходится обращаться за помощью к Георгию Всеволодовичу, который для нее не кровный родственник, но заботится о ней пуще родного сына.
Ярополк с кривой усмешкой отвернулся к заиндевевшему окну, за которым сквозь стеклянные ромбовидные ячейки были видны крутящиеся снежные вихри. Всем своим видом Ярополк показывал матери, что уж ему-то отлично ведомо, по какой причине Георгий Всеволодович оказывает ей повышенное внимание. И если его мать гордится своей тайной связью с Георгием Всеволодовичем, выставляя ее напоказ, то ему, Ярополку, втройне стыдно за нее перед людьми.
Анне Глебовне было тридцать восемь лет, но выглядела она значительно моложе благодаря прекрасной фигуре с мягкими, по-женски соблазнительными линиями шеи, плеч, груди, талии и бедер. Эта невысокая женщина словно была создана для того, чтобы зажигать лихорадочный огонь в крови молодых мужчин. Нельзя было не обратить внимания на ее густые светлые волосы, отливающие матовым блеском, на большие, манящие, светло-голубые глаза, на чувственный, красиво очерченный рот. У нее была дивная обезоруживающая улыбка и природное изящество походки.
Имея честолюбивый и любвеобильный нрав, Анна Глебовна с юных лет не желала довольствоваться малым. Живость ума сочеталась в Анне Глебовне с беспринципностью в суждениях и поступках. Сначала Анна Глебовна посодействовала своей двоюродной сестре Агафье выйти замуж за Георгия Всеволодовича, а потом, овдовев, она же соблазнила супруга Агафьи, затащив его в свою постель. Было время, когда Агафья и Анна Глебовна были очень дружны, выйдя замуж за родных братьев. Но со временем эта дружба закончилась вместе со смертью мужа Анны Глебовны. Теперь этих двух женщин не связывало ничего, кроме взаимной ненависти.
Княгиня Агафья, направляясь вместе со снохами и боярскими женами на молебен в Успенский собор, увидела сборы в дорогу и отъезд Анны Глебовны и ее челядинок. Учинив небольшой скандал в присутствии посторонних людей, Анна Глебовна вытребовала-таки еще один возок и лошадей у Георгия Всеволодовича.
Местный епископ Митрофан собрал прихожан в Успенском храме, чтобы отслужить поминальную ектению по погибшим рязанским князьям и по всем русичам, павшим от татарских стрел и сабель. В огромный кафедральный собор набилось столько народу, мужчин и женщин, бояр и простолюдинов, что яблоку негде было упасть.
Князь Георгий с братом Святославом, с женой Агафьей и сыновьями стояли впереди всей толпы молящихся возле невысокой металлической ограды, отделявшей алтарную часть храма и амвон от обширной центральной части собора, над которой будто парил высокий круглый купол, расписанный звездами и ликом Спасителя. Каменный купольный барабан был прорезан идущими по кругу узкими окнами, в которые были вставлены резные решетки. Через окна в храм проливался бледный свет холодного зимнего дня, сливаясь в душном полумраке с мерцающим сиянием множества горящих свечей, установленных прихожанами на особых столах-канунах за упокой душ погибших князей, воевод и простых ратников.
Среди людей, пришедших в этот час в Успенский собор, были не только жители Владимира и окрестных сел, но и рязанцы, вызволенные из татарской неволи дружиной Евпатия Коловрата.
Богослужение шло своим чередом под громкое чтение молитв диаконом с амвона, в перерывах между которыми хор монахов и монахинь на клиросах, что по краям амвона, протяжно и торжественно пропевал священные псалмы. Епископ Митрофан после каждого пропетого хором псалма проходил перед Царскими вратами туда и обратно с дымящимся кадилом в руке. Горящий благовонный ладан, исходящий из кадила вместе с ароматным дымком, символизировал собой возношение людских молитв к Богу.
Князь Георгий, объятый тягостными думами, мрачно взирал на высокий роскошный иконостас, венчающий собой блистающие позолотой Царские врата, за которыми находится алтарь — святая святых всякого храма. В самом нижнем ряду иконостаса стоят иконы Спасителя и Богоматери. К ним-то и был прикован хмурый взгляд Георгия Всеволодовича.
«Неужто Господь и ангелы небесные окончательно отвернулись от нас, грешных? — размышлял князь Георгий, машинально осеняя себя крестным знамением вместе со стоящими рядом с ним людьми. — Неужто Батыево нашествие есть кара Господня за грехи наши? Неужто Богоматерь, покровительница града Владимира, позволит грязным мунгалам разорить наши дома, осквернить наши церкви, истребить жителей от мала до велика? Князья рязанские небось тоже просили Господа и Богоматерь о заступе, выходя на сечу с татарами… И что же? Все князья рязанские костьми полегли в битвах с Батыевой ордой. Скосила их Смерть косою острою. И на мне тоже лежит вина за то, что от Рязанского княжества осталось пепелище. Помнится, гонец рязанский бросил мне предостережение и упрек, когда я отказался послать войско к рязанцам в подмогу. Он сказал мне тогда, мол, как покончат татары с Рязанью, сразу двинутся на Владимир. Мол, ту же самую чашу я выпью. Покуда сбываются слова того гонца».
После поминальной литургии Георгий Всеволодович приказал своим младшим дружинникам привести к нему из темницы двух бояр новгородских Микуна и Жердяту. Видя мрачное настроение Георгия Всеволодовича, гридни со всех ног бросились исполнять его повеление.
Два пленника предстали пред очами великого князя в просторной дворцовой гриднице.
— Мне ведомо, что вы оба в прошлом не раз пытались поднимать новгородцев против меня и моего брата Ярослава, — сказал сидящий на троне Георгий Всеволодович. — Вы оба всегда ратовали за Михаила Черниговского, к нему вы и убежали, когда мой брат Ярослав все-таки сел князем в Новгороде. Однако Ярослав настиг вас и в Чернигове, пленил и отдал на поруки рязанскому князю. — Георгий Всеволодович тяжело вздохнул и замолчал, уперев свой взгляд в мозаичный пол. У него был вид человека, который должен говорить об одном, а мысли его заняты совсем другими заботами.
Стоящие перед троном Микун и Жердята молча переглянулись. Они были в длинных помятых одеждах, пропахших затхлым духом тесного душного узилища. Их длинные волосы были спутаны, в них запутались сухие соломинки с тех жестких постелей, на которых им приходилось коротать в застенке долгие дни и ночи.
— Все наши распри — это теперь дело прошлое, — опять заговорил Георгий Всеволодович, вновь подняв глаза на двух бывших узников. — Ныне беда у нас общая. Напасть эта, как пожар в лесу, всех опалит, до каждого доберется. Одолеть Батыеву орду можно токмо общими усилиями суздальских князей и новгородской рати. Держать вас под замком, други мои, я более не стану. Хочу направить вас в Новгород, чтобы с вашей помощью сподвигнуть вече новгородское на войну с Батыем.
Если бородатый широкоплечий Микун понимающе закивал своей лобастой головой, то Жердята, наоборот, ядовито усмехнулся, сверкнув редкими зубами из-под густых темно-русых усов.
— Что, княже, припекло тебя горе горькое дальше некуда, — язвительно обронил Жердята, смело взглянув в глаза Георгию Всеволодовичу. — Похоже, крыша заполыхала у тебя над головой, коль обращаешься к нам как, к друзьям. Помнится, месяц тому назад ты называл нас лютыми недругами, не забыл?
На скулах у Георгия Всеволодовича заходили желваки, а его глаза потемнели от еле сдерживаемого гнева.
Видя, что дело принимает дурной оборот, находящийся здесь же боярин Дорогомил постарался разрядить обстановку.
— Что было, то минуло, братья, — примирительно вымолвил он, поглядывая то на князя Георгия, то на двух новгородцев. — К чему прошлое ворошить? Надо позабыть обиды ради спасения Руси от татарской напасти. Коль мы и в эту недобрую пору станем собачиться друг с другом, то нехристи косоглазые выжгут огнем все наши земли от Рязани до Новгорода!
— Верные слова, воевода, — вставил Всеволод, старший сын князя Георгия. Он вместе с братом Мстиславом сидел на скамье справа от восседающего на троне отца. — Орда Батыева дюже сильна, порознь русским князьям ее не победить. И Новгород в одиночку против татар не выстоит, видит Бог.