Страница 32 из 83
есть и знать.
— Как я понял, они не отрицают рабство?
— Нет. Иногда христианами бывают одновременно и господин, и раб.
— Что ты знаешь об избиении христиан Нероном шесть лет назад? Говорят, было
много жертв?
— Это было ужасно, Марк. Я ведь был в Риме в то время. Ни о чём подобном мне
не приходилось слышать ни раньше, ни позже. Не выдержав происходящего, я уехал из
Рима. Для меня всё кончилось, но того, что мне пришлось увидеть, не забыть и на
смертном ложе.
Он помолчал, словно собираясь с мыслями и сосредотачиваясь.
— Я уже говорил, что христиан не очень любят в тех городах, где есть их общины,
к ним относятся с недоверием, иногда со злобой. Так было и в Риме шесть лет назад,
когда императору Нерону пришло в голову перестроить город. В Риме вспыхнули
пожары, а в пожарах обвинили христиан. Римляне всегда требовали от правителей
хлеба и зрелищ, и вот теперь, чтобы успокоить взбудораженный демос, Нерон дал ему
невиданные зрелища.
Марк не однажды был зрителем гладиаторских боёв, не однажды видел бои
гладиаторов с дикими зверями, но о том, о чём рассказывал Иоанн, лишь только
слышал. Христиан толпами сгоняли на арену цирка, где выпускали на них голодных
зверей, травили собаками, одевали в одежду пропитанную смолой, и поджигали,
превращая их в живые факелы. Наиболее гнусно поступали с женщинами, открыто
123
насилуя, а потом умерщвляя их. По слухам, сам Нерон, одетый в звериную шкуру,
участвовал в этом.
— Зверство — одна из черт характера этого императора. Очевидно, главная.
Поэтому с тех пор христиане зашифровывают его имя числом 666, называя это число
числом зверя.
Марк кивнул в знак согласия: он знал об этом числе и о том методе, когда заменой
букв цифрами какое-то слово можно выразить математическим числом.
— Ну а что ты привёз здешней общине?
— На одном из островов меня уговорили передать им какое-то послание, что я и
должен сделать.
Марк попросил Петра позвать Елену, тотчас куда-то уведшую гостя.
После ухода Иоанна в комнату вошла Антония, которая, поговорив о хозяйственных
делах, снова завела разговор о переезде в Херсонес; хотя находившийся рядом Пётр
молчал, по его виду Марк понял, что тот был солидарен с его женой. Разговор этот
затевался ею не впервые, но после того, что стало известно о положении в Иерусалиме,
он не стал возражать столь категорично, как ранее.
Тревога, уверенно поселившаяся в доме, казалось, была незаметной, но каяедый
взрослый его обитатель носил её в своих мыслях; только иногда беззаботный детский
смех разрывал напряжённость тревожного ожидания. Марк тем временем доводил до
изнеможения своё крепнущее тело физическими упражнениями и тренировками с
оружием, прерываясь лишь изредка для хозяйственных дел и занятий с внуками,
которым уже давно были наняты учителя, обучавшие их тому, чему требовал дед, не
обращавший внимания на протесты матерей и бабушки. Больше всего его заботил
Андрей, уже хорошо обращавшийся с оружием, и ему он старался передать весь свой
опыт бойца; для этой же цели им был нанят опытный ветеран, обучавший всех детей
независимо от возраста и пола.
Иоанн всё это время жил в его доме, отдыхая или занимаясь хозяйством вместе с
Антонией и Петром. Несколько раз он посетил дом и плантации в Скифополе, где
хозяйничал Тигран и куда сожалевший о том Марк не мог показаться из-за римского
гарнизона, находившегося там, поскольку его личность была известна многим в городе.
Однажды, когда Марк мылся после утренней пробежки и лазания по окрестным
скалам, пришёл управляющий, неся в руках какие-то свитки. На вопрос
заинтересованного Марка он ответил, что это и есть то послание, какое он передал
местной христианской общине и которое ему дала прочитать Елена; Марк не обиделся
на дочь, понимая справедливость того, что первым послание доверили прочитать
человеку, его доставившему.
— Вот это написал некий Иоанн, христианин и последователь Иисуса. Прочитай,
потом поговорим.
Он повернулся и пошёл из сада, а Марк, заметив его подавленное настроение,
удивлённо посмотрел ему вслед и раскрыл рукопись.
«...Ибо время близко». Он читал свитки, написанные на греческом языке, но
впечатление было такое, словно он читает писания прошлых еврейских пророков.
«Близок великий день Господа... возопиёт тогда и самый храбрый», — сопоставлял
Марк; «Трубите трубой на Сионе... ибо наступает день Господень, ибо он близок...»
«Ещё один Апокалипсис, — думал он. — Ещё одно Откровение. Откровение Иоанна».
Окончив дневные дела, Марк расположился в саду, намереваясь отдохнуть в
наступающих сумерках, чувствуя себя вполне уверенно; хотя и не настолько хорошо,
как до болезни, однако достаточно сносно, чтобы понять, что выздоровление
наступило. Мысль о выздоровлении была неразрывно связана с мыслью о возвращении
в Иерусалим; хотя он не представлял, как вернётся туда, но это была уже
второстепенная забота, тогда как тревога о внуках и сыновьях становилась всё более
124
напряжённой. Он чувствовал эту тревогу во взглядах и словах родных и близких; она
присутствовала даже в поведении слуг, в глазах Петра, принёсшего ему вино и
усевшегося рядом. Следом за ним появился Иоанн, направлявшийся к ним. Марк,
забывший было о прочитанных утром свитках, понял, о чём будет разговор; а тот,
устроившись в их компании и налив вина, сам заговорил об этом.
— Ты знаешь, Марк, мне не дают покоя те свитки. Ты прочитал их? Что ты об этом
думаешь?
— Что тебя беспокоит конкретно? Что ты хотел услышать от меня?
— Видишь ли, много из прочитанного мне понятно; однако я мало знаком с
древними писаниями евреев, поэтому, думаю, ты лучше меня понял то, что мы
прочитали сегодня. Что это такое вообще?
Марк был знаком с писаниями пророков: Исайи, Иезе- киля, Даниила, Иоиля,
Сафония, Ездры — он мог насчитать около десятка апокалипсисов, подобных этому,
понимая, что откровение — это сугубо еврейский вид творчества их пророков,
проявлявшийся в основном во времена, тяжёлые для евреев. «Посему был великий
плач в Израиле, во всех его местах. Стонали начальники и старейшины, изнемогали
девы и юноши, и изменилась краса женская. Любой жених плакал, и сидящая в
брачном чертоге была в скорби». Это были произведения творчества, призванные
вернуть заблудших в истинную веру или же дать утешение народу обещанием грядущих
светлых времён и возмездия врагам.
Его слушали внимательно, не прерывая, а когда он умолк, Иоанн заговорил
задумчиво, словно размышляя:
— Мне многое понятно: звери, всадники, числа — хотя всё, что здесь написано, —
он положил руку на рукопись, — мрачно и темно, но вот как толковать это: «Измерь
Храм Божий... а внешний двор Храма исключи и не измеряй его»?
— По всей видимости, автор считает, что Иерусалим падёт, но он уверен, что Храм
останется целым и невредимым, — отвечал Марк.
— «И дам двум свидетелям моим, и они будут пророчествовать...» — продолжал
Иоанн.
— Тут явная связь с персидской авестийской мифологией. Там пророки Хошедар и
Хошедар-ма — предвестники царства Ормузда. Ну а в конце Откровения грёзы о
гибели Рима и империи, в которые теперь, после воцарения Веспа- сиана, трудно
поверить, и много мистики, основанной на той же персидской мифологии.
Настало время, когда Марк должен был покинуть Пеллу. Весь день он согласовывал
семейные дела с Антонией и торговые с Иоанном; личные же сборы в дорогу не
требовали много времени и не создавали особых забот; хотя дорога предстояла
опасная, это сильно его не тревожило. Готовый уже попрощаться с родными, он ждал