Страница 93 из 100
Мэллори обрели счастье в детях. А вот Гай и Уилл Джеймс не могли найти общий язык с сыновьями, и это еще больше сблизило их на старости лет. Натан Джеймс, зачатый мужчиной, чей ум был отточен подобно клинку рапиры, был большим, неуклюжим, молчаливым мальчиком, погруженным в свой внутренний мир, болезненно робким, неловким в поступках и косноязычным. «Хороший мальчик, – говорили о нем люди, – но пороха не выдумает…»
Хантера Фолкса никак нельзя было назвать неловким, неуклюжим или робким. Светловолосый и красивый, как нордический бог, великолепный стрелок, превосходный наездник, искусный боксер, фехтовальщик, пловец. Хантер с отличием сдавал экзамены в Оксфорде, где учился вместе со своим британским кузеном Лансом. И, обладая всеми этими качествами, он тем не менее медленно разбивал отцовское сердце.
Увы, сын Гая Фолкса был для него незнакомцем: он столь же разительно отличался от отца, как луна от солнца. Любовь между ними была сильной, но причиняла обоим немало страданий. Гай понял, как любит его сын, однажды осенним днем, когда обрушил на Ханта град проклятий и ругательств: тот не попал в оленя с такого близкого расстояния, что и ребенок не промахнулся бы с завязанными глазами.
– Опять! – взревел он. – Что с тобой, Хант? Ты, черт возьми, умеешь стрелять куда лучше меня и при том…
– Папа, – тихо сказал Хант, – думаю, нам лучше объясниться раз и навсегда. Я старался избежать этого, но больше не могу от тебя скрывать. Пожалуйста, папа, не расстраивайся, но дело в том, что я ненавижу охоту. Всегда ее терпеть не мог и никогда не полюблю. Так жестоко, так отвратительно убивать прекрасных беззащитных зверей, как этот олень, например…
Гай стоял, глядя на Ханта. Многое становилось ему понятным.
– Надо полагать, ты и еще кое-чего не любишь, сынок? – спросил он.
– Да, папа. Все виды спорта: верховую езду, стрельбу, фехтование, плавание, бокс. Прошу прощения, сэр, но они всегда казались мне детскими забавами, что ли, недостойными мужчины…
– А околачиваться целыми днями у этого католического священника, отца Шварцкопфа, – подходящее занятие для мужчины, не правда ли, Хант? – спросил Гай с раздражением.
– Да, папа, ведь это дает пищу душе и уму…
– Понятно, – сказал Гай с горечью. – Что ж, Хант, ты можешь раз и навсегда повесить ружье на гвоздь и забросить все другие детские игрушки. Одного не могу понять: как может мальчик, добившийся таких успехов в спорте, куда больших, чем я когда-то…
– Папа, – прервал его Хант дрожащим от боли голосом, – а тебе никогда не приходило в голову, чего мне это стоило?
– Зачем же ты так старался? – проворчал Гай.
Хант долго не отвечал, глядя на отца.
– Ради тебя, папа, – сказал он наконец.
После этого Гай оставил Ханта в покое. Но с этим было трудно смириться, и особенно с чувством, почти переросшим в убеждение, что помолвка Ханта с Трилби Мэллори – тоже часть этого странного, почти болезненного, сыновнего послушания. Хант и в любви не вел себя так, как подобает мужчине. И Гай, и Фитцхью желали этого брака, но Гай заранее смирился с тем, что помолвка может быть расторгнута в любой день.
Утешением ему теперь все чаще служила дочь Джуди, родившаяся в один день с Трилби, что давало повод для их с Фитцхью неизменной шутке: мол, их дочери – результат последних вспышек энергии двух усталых стареющих мужчин, энергии, накопившейся за пять лет вынужденного воздержания на службе в армии конфедератов.
Джуди была физическим и духовным воплощением Гая, поэтому они прекрасно ладили. Он строил грандиозные планы на ее счет. Во время войны, будучи капитаном капера флота конфедератов «Меридиан», Гай загружался углем в английских портах и благодаря этому возобновил знакомство с британской ветвью семьи Фолксов. Он очень сблизился с юным Лансом, младшим сыном сэра Хентона Фолкса II. Ланс был энергичен, как и подобает Фолксу, увлекался артистками мюзик-холла, знал подробности из жизни чуть ли не всех победителей скачек в Дерби со времени их основания. К тому же Гай в жизни не видел лучшего стрелка по птицам влет при охоте с собаками или загонщиками. Помимо всего этого Ланс обладал острым умом; впрочем, ценой немалых усилий он скрывал это. А самое главное, по мнению Гая, заключалось в том, что он был вторым сыном в аристократической семье и в соответствии с правом первородства имел не самые блестящие перспективы в Англии. Гай видел в нем идеального мужа для Джуди, если бы, конечно, он согласился перебраться в Штаты.
И вот, обдумав все это, весной 1884 года Гай вновь отправился в Англию. Он собирался раз и навсегда решить этот вопрос, но не знал, да и не мог знать, что покидает семью и друзей как раз тогда, когда они больше всего в нем нуждались.
18 сентября 1884 года Джо Энн Фолкс на большой галерее Фэроукса беседовала с Грейс Мэллори. Разговор был серьезным и долгим, поскольку затрагивал тему, важную для них обеих.
– Люди, – сказала Грейс сухо, – придают огромное значение возрасту и жизненному опыту, но вот тебе шестьдесят лет, а мне пятьдесят один, и ни одной из нас недостает ни здравого смысла, ни сообразительности, чтобы, потратив столько времени, прийти к какому-нибудь решению…
– А что говорит Фитц? – спросила Джо Энн.
– Фитц? Что ты, не знаешь его? От него нет никакого проку. Всегда видит в людях только хорошее. Поверь мне, Джо, что-то с ним неладно, с этим Уилкоксом Тернером, но в чем здесь дело, никак не могу понять. Должна сказать тебе, что большая доля вины в том, что все так сложилось, лежит на Ханте. Унаследуй он от отца хотя бы половину его предприимчивости и умения найти правильный подход… Не могла бы ты с ним поговорить? Он чудесный мальчик, и мы с Фитцем оба, откровенно говоря, очень бы хотели, чтобы он женился на Трилби. Фитц говорил, что и Гай не против. Все было так хорошо, казалось, что дети питают привязанность друг к другу, пока не появился этот таинственный мистер Тернер. Страшно богатый, обходительный, говорит, как университетский профессор, но, послушав его часа два, внезапно понимаешь, что он ничего толком и не сказал. Ты по-прежнему не знаешь, кто он, из какой семьи, как разбогател, чем занимается, есть ли вообще у него какая-нибудь профессия – ровным счетом ничего! Он умеет уходить от ответа на неприятные вопросы ловко, как никто другой…
– А что же малютка Трилби?
– Он совсем вскружил ей голову. Думает, что прекрасен, как плавучий театр, где играют на каллиопе. И он такой сладкоречивый, Джо, ох, как меня пугает все это!
– «Мы счастья ждем, а на порог валит беда…»[82], – задумчиво сказала Джо. – Гай с Фитцем разве что не подписали брачные контракты за наших детей еще до их рождения. И что же? Трилби и Хант послушно делают все, что велят им родители, но это только послушание, не более того, а тут как раз появляется этот нью-йоркский пройдоха – и все планы рушатся. А взять твоего Уилтона и мою Джуди: оставь их вместе на пять минут, и они сразу сцепятся как кошка с собакой…
– В этом нет ничего дурного, – сказала Грейс. – В конце концов они найдут дорогу к любви, несмотря на эту драчливость…
– Кстати, о драчливости, – сказала Грейс. – Если бы у Ханта было ее хоть немного больше…
– Он не сможет, Грейс, – тихо сказала Джо Энн. – Это умение ему, увы, не дано.
– Слоняется все время с этим придурковатым Натаном Джеймсом. Бедняга Уилл! Какой тяжкий крест он несет!
– Нат хороший, – сказала Джо Энн, – просто он тихий и медлительный. Они ладят с Хантом, потому что оба молчаливы и не действуют друг другу на нервы. И Франсуаза такая же, а какая хорошая жена твоему Престону…
– Я была против женитьбы Преса на Франсуазе Джеймс, – сказала Грейс, – но все вышло куда лучше, чем я ожидала. Нужно время, чтобы увидеть, что к чему. Может, и нам не стоит так уж сильно волноваться, что Трилби увлеклась мистером Тернером…
– Если бы Гай был здесь… – сказала Джо Энн. – Он бы придумал, что делать…
82
Р. Бернс. «Полевой мыши, гнездо которой разорено моим плугом». Пер. С. Маршака.