Дракула, любовь моя

Люси удивленно распахнула глаза и прошептала:

– Чудесная мысль, Мина! Ты торжественно войдешь последней и привлечешь все внимание к себе. Пожалуй, я поступлю так же на собственной свадьбе.

Люси и остальные девушки пошли по проходу первыми, пара за парой. Следуя за ними под руку с мистером Хокинсом, я испытала прилив счастья. Сквозь почти прозрачную фату я видела всех своих любимых бывших учениц и коллегучительниц, которые улыбались и вытягивали шеи, чтобы посмотреть на меня. Милая мать Джонатана, умершая год назад, сидела среди собравшихся, что искренне обрадовало меня и ничуть не показалось странным. Священник стоял у алтаря, украшенного огромными букетами цветов. Джонатан ждал рядом с ним вместе с шафером. Удивительно, но это был Артур Холмвуд, жених Люси, с которым Джонатан встречался только раз. Оба выглядели высокими и щеголеватыми в темносиних визитках и светлосерых брюках, с аккуратно причесанными волосами и серьезными лицами.

По знаку священника мистер Хокинс передал меня Джонатану. Я взяла его под руку, и мы встали на колени у алтарной преграды. Священник приступил к церемонии. Сперва он быстро заговорил на незнакомом языке, затем внезапно перешел на английский, напомнил о Судном дне, «когда все тайны сердца будут открыты», и спросил, не возражает ли ктонибудь против нашего союза.

К своему смятению, я услышала знакомый низкий голос:

– Я возражаю.

Собравшиеся хором ахнули. Я обернулась и увидела мистера Вагнера, стоящего в нескольких ярдах от нас посередине прохода.

– Что вы имеете в виду, сэр? – воскликнул Джонатан. – Кто вы такой?

Мистер Вагнер ринулся ко мне и откинул фату.

– Ты не можешь выйти за него, – властно произнес он. – Ты – моя.

Я проснулась, как всегда, рывком, задыхаясь, ошеломленная внезапным переходом из одной яркой реальности в другую. Я дрожала так сильно и настолько перепугалась, что не смогла уснуть ни в ту ночь, ни на следующий день. На вокзал Будапешта я прибыла совершенно обессиленной, так что лишь мельком замечала старинные здания, пока экипаж вез меня из города в окрестные холмы.

Больница Святого Иосифа и Девы Марии оказалась массивной старой постройкой, окруженной обширными угодьями. Мне не сразу удалось изложить свое дело пожилой монахине за стойкой регистрации, не знавшей ни слова поанглийски. Наконец она жестами попросила написать мое имя на листке бумаги, исчезла на несколько минут и воротилась с невысокой коренастой сиделкой в накрахмаленном черном одеянии.

Та бросилась ко мне, схватила за руки и с ужасным акцентом воскликнула поанглийски:

– Мисс Мюррей! Наконецто! Я так рада, что вы приехали. Я сестра Агата, которая вам писала. Я получила вашу телеграмму, и мистер Харкер ждет вас.

Она переговорила с администратором на родном наречии – вероятно, распорядилась насчет моего багажа – и поманила меня за собой.

– Меня назначили ухаживать за вашим бедным женихом, потому что я говорю поанглийски, – сообщила сестра Агата, ведя меня сквозь тяжелые деревянные двери на широкую каменную лестницу и вверх по двум долгим пролетам. – Моя мать была из Лондона, и я провела там часть детства, отчего питаю естественную склонность к вашим землякам. Мистер Харкер рассказал мне о вас. Он говорил, что вы скоро станете его женой. Могу лишь благословить вас обоих! Этот милый и благородный человек завоевал наши сердца.

– Как он, сестра? – тревожно спросила я, пока мы шли. – Вы писали, что Джонатан испытал некое ужасное потрясение. Он идет на поправку?

– Да, но медленно. Когда больной попал к нам… ах! Он бредил о таких кошмарных вещах, о каких я в жизни не слышала.

– Вы писали, что он упоминал о… волках, демонах и крови. Что именно мой жених говорил в бреду?

Сестра Агата покачала головой, перекрестилась и ответила:

– Бред больного не касается никого, кроме Господа, моя дорогая. Если сиделка чтонибудь услышит во время исполнения своих обязанностей, то должна хранить тайну. Могу сказать одно. Его страхи касались не какихлибо дурных поступков, но невероятных и ужасных вещей, виденных им и находящихся за пределами разумения смертного. Когда он поступил, врач поставил диагноз «лунатизм» и немедленно отправил бы его в сумасшедший дом, если бы я не умолила передумать. Я коечто увидела в глазах мистера Харкера, услышала в его голосе и поняла: этот человек не сумасшедший. Он просто болен, напуган и нуждается в безопасном тихом месте для отдыха. Врач, благослови его Бог, пришел к тому же выводу, только назвал это воспалением мозга. Потребовалось много недель лечения, но мистер Харкер наконец пришел в себя, по крайней мере в некотором роде.

– В некотором роде? – нерешительно повторила я.

– Он все еще слишком слаб, даже не может стоять, и легко возбудим. Вы сами увидите. Обязательно следите за своим языком.

Мы поднялись на верхний этаж. Наши шаги гулким эхом разносились по длинному темному коридору, в голых серых стенах которого открывалось множество дверей палат. Я заметила еще двух сиделок за работой.

– Я обожаю читать. Както раз мы обсуждали с ним английскую литературу, – продолжила сестра Агата. – Он упомянул, что в школе любил книги Диккенса. Я раздобыла экземпляр «Рождественской песни» в надежде порадовать его и села, чтобы почитать вслух. Я раньше не читала этой истории, а он ее совсем не помнил. Ваш жених тихо слушал, пока мы не дошли до части о дверном молотке, самодвижущихся похоронных дрогах, громком перезвоне колокольчиков и так далее. Он волновался все сильнее и сильнее. Затем последовал отрывок о бряцании цепей и входящем в дверь привидении. Внезапно мистер Харкер выхватил книгу из моих рук и швырнул через комнату с криком: «Довольно! Я не могу больше слушать! Умоляю, выбросите эту отвратительную книгу!» – Сестра Агата снова перекрестилась и расстроенно прищелкнула языком. – Это я виновата. Я слышала, как он много недель подряд бредил о призраках и демонах. В жизни не стала бы читать эту книгу, если бы знала, о чем она. – Сиделка остановилась у закрытой двери и тяжело вздохнула. – Полагаю, вы не видели его уже много месяцев?

– Да.

– Тогда приготовьтесь к потрясению, мисс. Мы не позволяли ему бриться с момента поступления. Этим утром он настоял, чтобы мы его побрили в честь вашего приезда, но все же вам может показаться, что он сильно изменился.

Меня охватил страх, но я отогнала его, готовясь к тому, что ожидало меня за дверью.

«Он здесь, – напомнила я себе. – Жив, в безопасности, и ты любишь его».

Сестра Агата открыла дверь, и я первой вошла в комнату. Мой взгляд немедленно метнулся к кровати и человеку, который спал на ней под серым покрывалом. У меня перехватило дыхание, а глаза внезапно наполнились слезами. Это, несомненно, был Джонатан, но сестра Агата оказалась права. Ах, как он изменился! Его каштановые волосы, всегда столь аккуратно подстриженные и причесанные, ниспадали на лоб и уши длинными спутанными прядями. Лицо, прежде столь румяное, полнощекое и красивое, стало костлявым и мертвеннобледным.

– Мистер Харкер? – ласково окликнула сестра Агата. – Мисс Мюррей приехала.

Джонатан открыл глаза, его изможденное лицо озарила слабая улыбка, и он прошептал:

– Мина? Мина… Слава богу, ты здесь.

Он протянул мне исхудалую руку. Я поцеловала ее. Мое сердце разрывалось от боли, по щекам катились слезы.

– Милый Джонатан. Как я рада тебя видеть! Я так беспокоилась о тебе.

– Не беспокойся, любимая, – ответил он с тихой нежностью. – Я иду на поправку и буду выздоравливать еще быстрее теперь, когда ты приехала.

Однако в его голосе не было уверенности, а во взгляде – решимости. Лицо Джонатана начисто лишилось того тихого чувства собственного достоинства, которым я всегда так восхищалась. Он превратился в жалкое подобие себя самого.

– Я оставлю вас наедине на несколько минут, – произнесла сестра Агата. Она помогла Джонатану сесть на кровати и обложила его подушками. – Если я вам понадоблюсь, вы найдете меня в коридоре.

После того как она вышла из комнаты, оставив дверь слегка приоткрытой, я придвинула стул к кровати и снова взяла Джонатана за руку. У меня накопилось множество вопросов к нему, но он выглядел таким усталым и хрупким, что я боялась его чемнибудь расстроить.