Страница 33 из 64
— Я ненавижу, нет, я всего лишь презираю Масуда Токисада, но жечь дом, убивать… Христос велел прощать. Впрочем, если отец Марк или наши братья желают убивать, я не стану им мешать. Я много раз говорил уже и отцу Марку и вам, что хочу просто жить вместе с вами и Анной. И чтобы она подарила мне наследников.
— Но должен пойти именно ты! — Марико перешла на шепот. — Ты — мой Сиро! Мой Иероним! Мой прекрасный мальчик. Ведь именно ты предсказан как спасение для всех христиан Японии. Это тебе на руки садятся птицы, ты оживляешь мертвых и лечишь больных. Это ты ходишь по водам яко посуху. И если пойдешь ты — за тобой пойдут и все остальные. Ты же можешь это, мой мальчик! Ну хотя бы за смерть своего отца, за добряка Омиро Дзёте, после кончины которого я так и не вышла замуж. Ведь этот убийца — твой дед, он с самого моего детства говорил о рождении мальчика Амакуса Сиро, который будет спасением для христиан и которого он — жестокий человек — поклялся убить. Представляешь, каково мне было, выйдя замуж за твоего отца, познакомиться с тобой! Когда родители Дзёте — твои те бабушка и дедушка, о которых у нас дома почти ничего не говорили, — когда они провинились перед своим господином и в один день ушли из жизни, а наш сюзерен по своей доброте дал нам имя Амакуса, и я впервые поняла, что ты и есть тот самый Амакуса Сиро… не представляешь, что я почувствовала тогда. Поэтому мы и перестали общаться с моей семьей. Поэтому и прятались в этой общине. Ты — тот самый Амакуса Сиро, который сумеет поднять людей и наказать узаконивший убийства мирных христиан сегунат, дав понять, что у нас тоже есть честь. И сейчас пришло твое время!
— Я сказал «нет»! — Лицо юноши побелело, все время, пока мать читала ему наставления, он кусал нижнюю губу. — Я слышал все это сотни раз, восстание приведет к тысячам смертей, и ни к чему другому. На помощь к Масуда Токисада явятся самураи из Нагасаки и Христос знает откуда, потому что он здесь господин, а мы никто. Мы все погибнем, и эти смерти предопределены.
— Мы погибнем как мученики, обеспечив себе место в раю, — гордо парировала Марико.
— Ты говоришь о распятых детях… единственное, что мы можем сделать, это постараться уйти в горы и жить там, точно ямабуси. Иначе месть сегуната. Иначе не распятые, так обезглавленные дети и женщины. Мы не нужны здесь, и я говорил с нашими братьями во Христе из Китая, они готовы помочь нам покинуть эту Богом оставленную страну. И мы примем их щедрое предложение.
— Ты так говоришь, потому что твоя Анна ждет ребенка, и ты размяк, точно солома после дождя. Потому что Масуда Токисада не убил никого из твоих родственников или друзей, но если только…
— Замолчи! Если вы все считаете меня мессией, то слушайте меня! — Сиро трясло, на губах появилась столь знакомая Марико пена. — Если я тут главный, то я приказываю вам ни под каким видом не обнажать оружия против Масуда Токисада. И готовить наш народ для отправки мелкими партиями в порт Нагасаки, откуда они будут переправлены на безопасную территорию Китая. Наше дело сейчас не бряцать оружием и не изображать из себя героев, а постараться вывезти как можно больше людей. Наше дело — выскользнуть из той петли, которую затянул на шее святой католической церкви сегунат, выскользнуть, чтобы остаться жить и нести свет нашей веры. И если Масуда Токисада или кто-нибудь нападет на наш след или прознает о планах и постарается встать на пути чадам Господним… Вот тогда мы примем бой! Так и никак иначе. — С этими словами Сиро вылетел из дома, распугав на улице милующихся кошек.
— Все дело в том, что у него нет личной заинтересованности. — Какое-то время Марико стояла посреди комнаты, молча глядя вслед убегающему сыну. — Пока нет, — добавила она тихо. — Пока нет.
Глава 2
Точно призрак в ночи
В одной бедной деревне не было денег на лекарства для больных. Поэтому, когда человек сильно заболевал, у него над головой трясли коробочкой, в которой лежали несколько рисинок.
— Возвращайся в наш мир. Здесь есть рис, — кричал лекарь в ухо больному. И если душа последнего не успевала улететь слишком далеко, она возвращалась в тело, и человек выздоравливал.
Сведений, много лет назад переданных Алу Кимом, было на самом деле кот наплакал. Об Амакуса Сиро — вообще пара абзацев, что же до восстания — доподлинно была известна дата начала оного — 17 декабря 1637 года, а дальше — хоть плачь: «во владениях даймё Мацукура Сигехару, что на острове Кюсю», — как будто на Кюсю так мало места для того, чтобы начать заварушку. И главное, как она началась? Из-за чего? Нет — смысл понятен, нельзя постоянно на людей давить, рано или поздно напряжение достигнет своего апогея, и тогда реакция, взрыв… и понеслось…
Это же не пираты — напали. Были бы пираты — половина проблемы, ищи удобную бухту, не дураки же они и свое дело знают. А тут… да любая причина, похотливый князек изнасиловал чью-то невесту, арестовал любимого всеми святого отца, церковь пожег, да мало ли что еще.
Терпели, терпели, да и не вытерпели. Угадать бы еще, где именно коротнет: знал бы, где упаду, соломки подложил бы…
Впрочем, если к кому-то первому и пойдут сведения о бунте, так это к местному даймё, а стало быть, где-нибудь поближе от него и следует встать. Не в самом замке — туда его покамест не приглашали, разве что самим внаглую набиться. А где-нибудь поблизости, чтобы гонцов наперво отлавливать да нужные сведения из них выколачивать.
Не благородно сие, но да ничего. Ради хорошего дела можно и опоганиться малость.
Небольшой отряд подошел к деревеньке Акира [24], название которой красноречиво предупреждало о водящихся в здешних лесах медведях. Собаки встречали конников приветливым лаем, начальник стражи спешился, поджидая, когда через толпу сбежавшихся посмотреть на незваных гостей крестьян проберется староста-брюхо-в-землю.
— Даймё Грюку со свитой желает остановиться на постой в этой деревне. Даете ли вы дозволение на размещение, или обратиться к хозяину этих мест? — остановил Сабуро нацелившегося на самые раболепные поклоны старосту.
— Отчего же, отчего же… мы всегда рады дорогим гостям, — засуетился пузан, — только вот сумеем ли угодить господину, бедность-то наша, такая бедность. — Он в страхе бросал быстрые, точно дротики, взоры на голубоглазого князя, отчаянно желая разглядеть его лицо, и одновременно опасаясь, как бы слишком пристальные взгляды не обидели пришлого вельможу. — Вот мой дом — самый большой в деревне, да только для таких высоких господ, поди, все одно, что собачья конура. Еще четыре дома почище освободить велю, милости просим, господа. Только не обессудьте, стыдно, право же, стыдно принимать в такой нищете столь важных господ.
— Ничего страшного. Мы люди привычные, отдохнем немного, голод утолим, в бане искупаемся и дальше по своим делам отправимся. — Ал примиряюще махнул рукой. — Движемся мы в Нагасаки, надеюсь, надолго не стесним вас.
Несколько проворных теток в возрасте поспешили открыть калитку, впуская спешившихся воинов. Деревня и правда была не из процветающих, во всяком случае, Алу приходилось видеть поселения и покрупнее, и поухоженнее, да и дом старосты… м-да…
— Бедность. Бедность наша. А что делать? — Староста продолжал низко кланяться, норовя то и дело заглянуть в глаза Алу, виновато улыбаясь и всякий раз подметая брюхом дорожку.
— Что же общиной не соберетесь да новый дом не отстроите? Да и гостиницу было бы неплохо… — нахмурился идущий рядом с Алом начальник охраны.
— Да была община, только вся вышла. Полдеревни христиане. — Он с опаской покосился на Ала, должно быть, прикидывая, к какой религии может относиться голубоглазый варвар. — Как указ гнать христиан вышел, наш даймё их оставил на свой страх. Оставил, но с одним условием: коли проживать на земле и с нее же питаться хотите — либо отказывайтесь от своего неправильного бога, либо платите в три раза больше, чем остальные. Часть сразу же кресты с себя поснимали, и то верно, кто же такое бремя на себя добровольно возьмет, а часть упорные — мол, мы слово дали, и все тут. Умрем, но не отречемся.