Страница 57 из 67
Вследствие этого напоминания — намека на негативные финансовые последствия моего столь долгого отсутствия — я проникся чувством ответственности и решил немедленно отправиться в редакцию. Хотя день уже клонился к закату, времени для работы оставалось еще достаточно, к тому же рабочий день можно продлить и до позднего вечера. Я ничего не имею против сверхурочных занятий. И уж, во всяком случае, мое появление в конторе уверит мистера Бриггса в моем серьезном отношении к ответственному положению, которое я занимаю в нашем совместном предприятии.
Перед тем как покинуть дом, я нанес на лодыжки очередную порцию бальзамического средства доктора Китреджа. Зуд в ногах хотя и поутих, но полностью еще не исчез, и я решился еще раз прибегнуть к помощи этого чрезмерно ароматного вещества. Окончив санитарную процедуру, я направился в гостиную, где застал мирную, услаждающую взор картину. Путаница занималась рукоделием — трудилась над вышивкой; Сестричка выполняла карандашный портрет Иеремии, восседавшего на ковре со скрещенными ногами и сложенными на груди руками. Шею его снова украшал амулет матери. Карсон, правда, отсутствовал. Покинув дом с утра по каким-то своим делам, он задержался где-то в городе.
Попрощавшись с ближними, я вышел из дому и почти сразу же встретил следопыта, направлявшегося к нашему жилищу со свертками в руках. Я тепло приветствовал его.
— Куда направляетесь, Эдди? — поинтересовался Карсон.
Я вкратце ознакомил его с причиной и целью моей вылазки, сообщив о беспокойстве мистера Бриггса. Затем, указав на свертки, отягощавшие его руки, выразил интерес к их содержимому.
— Да так, подобрал кое-что в городе. По большей части, подарки.
— Подарки?
— Складной нож для Иеремии. Очень неплохой нож. Ему понравится. Для тетушки вашей — зеркало в серебряной рамке. Да зонтик веселенький для миссис По.
— О, Кит, вы очень щедры! Уверен, что Сестричка и тетушка возрадуются.
То, что Карсон не просто взял на себя труд купить для моих дорогих дам подарки, но и проявил понимание специфических женских наклонностей, вполне соответствовало моему представлению о его характере, в котором чисто мужские достоинства уживались с высокоразвитыми чуткостью и деликатностью.
— И для вас есть кое-что, — указал он подбородком на самую громоздкую упаковку. — Шмотки. На Орчад-стрит выбрал.
Сказать, что меня тронуло это проявление внимания, было бы явным преуменьшением.
— Что вы, право, Кит, зачем же, не надо… — забормотал я.
— Надо, надо, — улыбнулся Карсон.
По правде сказать, интенсивность нашей деятельности в последние дни способствовала существенному ухудшению состояния выданной мною Карсону одежды.
Скаут рассказал мне, что в городе он наведался в «Могилу», [31]поинтересовался ходом расследования дела Джонсона. Посетил капитана Даннегана. Тот поведал, что Джонсон равнодушно относится к своему теперешнему положению, проявляет вызывающую беззаботность, каковую он, капитан, считает показной, неискренней. Джонсон даже нагло заявил, что на виселице ему болтаться не суждено, а полиция еще пожалеет о дне, когда его задержала. В отличие от большинства убийц, поначалу запирающихся и отрицающих свою вину, Джонсон как будто наслаждается злодеяниями и даже бахвалится ими.
— Джонсон и тот Альберт Браун, похитивший дочь несчастной женщины из Сент-Джонс-Парк, — это одно и то же лицо? — спросил я.
Карсон кивнул.
— Он самый. Та бедная девочка и была его первой жертвой. Сразу после этого он удрал из города. Говорит, всегда тянуло на запад. И отец девочки на него охотился.
В своих последних преступлениях, то есть в убийстве и людоедстве в отношении Энни Добс, Розали Эдмондс и затем миссис Уитэйкер, Джонсон не только признался, но и столь красочно и подробно расписал их, что побледнели самые закаленные из присутствовавших на допросе.
— А что касается убийства Уильяма Уайэта и К. А. Картрайта? Ими он должен не меньше гордиться.
— Отпирается. Говорит, что впервые о них слышит и никакого отношения к ним не имел.
Я настолько удивился услышанному, что разинул рот и безмолвно уставился на Карсона.
— А вы как считаете? — спросил я наконец.
— Может, врет. К правде у него отношение… да никакого у него отношения к правде. Соврет, не дорого возьмет. Все равно повиснет, — пожал плечами Карсон. — А для меня это главное.
На этом мы завершили беседу. Карсон со свертками направился к нашему дому, а я продолжил путь к Бродвею.
Как в целях экономии, так и для упражнения организма, я обычно одолевал маршрут на работу и обратно древним, дарованным нам природой пешим способом передвижения. Времени для полезной деятельности на благо журнала, однако, оставалось не так уж много, и я решился воспользоваться услугами общественного транспорта. Поднявшись в омнибус на углу Бродвея и Уокер-стрит, я уселся и погрузился в размышления, не обращая внимания ни на ближайшее окружение, ни на толчки и рывки повозки, влекомой по мостовой среди интенсивного потока городского движения.
Информация, доведенная до моего сведения Карсоном, меня глубоко обеспокоила. Какая причина могла заставить Джонсона отрицать убийства Уайэта и Картрайта? Разумеется, Карсон прав, утверждая, что Джонсон способен на ложь. Однако с учетом той извращенной и наивной гордости, с которой он похваляется остальными зверствами, подобная скромность отпетого изверга кажется неестественной. Итак, возможно, Джонсон не искажает действительность, утверждая, что непричастен к убийствам в домах у Вашингтон-Сквер-Парк и на Кортленд-стрит.
Тут память услужливо подсунула мне еще один забытый зрительный образ. Ужасы того вечера, особенно гибель Джорджа Таунсенда, заслонили эту странность, отвлекли от нее мое внимание. Тем сильнее она подействовала на меня сейчас.
Спеша на помощь Иеремии, я, как, вне сомнения, помнит благосклонный читатель, обратил внимание на своеобразный «тотемный жезл», с которого свисали «охотничьи трофеи» негодяя, три женских скальпа. Даже тогда я успел ощутить мимолетное удивление тому обстоятельству, что их только три и все они женские. Где же скальпы Уайэта и Картрайта, подумалось мне тогда. Весьма маловероятно, что Джонсон хранит их отдельно. У индейцев, достойную осуждения привычку которых позаимствовал Джонсон, предметом особенной гордости являлось именно количество этих безобразных трофеев. В племени крик, к примеру, взрослого воина, боевой жезл которого украшало менее семи скальпов, не воспринимали всерьез.
Сейчас на этой несообразности сосредоточилось все мое внимание. Получается, что скальпы с Уайэта и Картрайта снял не Джонсон?
Еще одна странность замаячила в памяти. В Сент-Джонс-Парке острое обоняние Карсона подсказало ему, что до него там побывал Джонсон. В жилищах Уайэта и Картрайта этого не произошло. Я объяснял это удушливостью атмосферы в обоих домах. У Уайэта — вонь сигарного перегара, пота полицейских и запах крови жертвы; у Картрайта — кошачья моча. Но сейчас напрашивалось иное, более зловещее объяснение отсутствия запаха Джонсона — отсутствие его самого в обоих случаях!
А если вспомнить о документе, для аутентификации которого я и прибыл к мистеру Уайэту! Убийца явно охотился за ним. Какой интерес мог представлять этот документ для Джонсона-Печенки, грубого животного, гонимого лишь извращенным стремлением причинять боль, пытать, убивать и пожирать!
Все эти соображения вкупе привели меня к нерадостному выводу. Не Джонсон убил Уильяма Уайэта и К. А. Картрайта. Их убил некто неизвестный, дикостью и жестокостью исполнения своего замысла пытавшийся отвести подозрения от себя и направить их на Джонсона.
Кто же этот убийца?
Кто-то из знакомых Уайэта, решил я. Во-первых, он знал о существовании документа. Во-вторых, Карсон заверил, что убийца вошел в парадную дверь.
Но как сюда вписывается убийство Картрайта? Как отметил капитан Даннеган, единственное, что объединяет этих двух незнакомых друг с другом людей, — знакомство со мною. В этом случае убийца, кроме знакомства с Уайэтом, должен располагать сведениями о моей работе и о трениях с Картрайтом.
31
«The Tombs» — тюрьма в Нью-Йорке.