Страница 40 из 67
Расставаясь с Освальдом и Барнумом, я мучился какой-то недосказанностью, как будто забыл о чем-то важном. Не следовало, однако, тратить время на размышления. Мы с Карсоном вернулись к лестнице и продолжили путь наверх, где находился обширный театральный зал музея. Театр свой Барнум использовал весьма интенсивно. Здесь проводились всяческие конкурсы, вроде соревнования на самого толстого младенца, ставились популярные мелодрамы, сюда собирался народ на лекции о воздержании от вредных привычек, на выступления всевозможных светил и шарлатанов.
Мы поднялись до пятого этажа, и тут Карсон спросил:
— Эдди, а без меня вы с этим Боксом не справитесь?
— Уверен, что смогу провести беседу с чревовещателем самостоятельно, без вашей поддержки, Кит. А что?
— Я бы к Медвежьему Волку заскочил на минутку.
— Отлично.
Не зная, сколько времени займут наши визиты, мы договорились встретиться у скелета мастодонта в фойе примерно через сорок пять минут. После этого Карсон отправился искать индейца, а я направил стопы к театральному залу — все еще мучимый ощущением важности того, что я забыл сказать Барнуму.
Глава семнадцатая
Войдя в театр, я на минуту задержался, осматриваясь. Огромный зал, заполненный рядами затянутых бархатом кресел, погружен в полутьму. Свет пробивается лишь из-за кулис, слева. Я чуть постоял, позволяя глазам привыкнуть к темноте, и зашагал по центральному проходу.
Дойдя до передних рядов, я различил смутное бормотание. Поднявшись на просторную, совершенно пустую сцену, я прошел за занавес и попал в пространство, заполненное множеством характерных для закулисной театральной жизни предметов. Вокруг торчали стойки и вешалки для костюмов, грубо размалеванные задники, беспорядочно расставленный и разбросанный реквизит, включая египетские колесницы из помпезного библейского шоу «Иосиф и его братья».
Тут я уже смог разобрать, что говорящих на сцене двое. Оба мужского пола, хотя разного возраста и характера. Один голос, судя по высокому тембру и несколько нахальной манере речи, принадлежал юнцу пубертатного периода, другой собеседник был явно намного старше. Слова сливались в неразличимый гул, но по тону высказываний можно было понять, что они ожесточенно спорили.
Обогнув пустыню, из песков которой на меня мрачно взирал сфинкс (задник того же библейского «Иосифа»), и чуть не стукнувшись лбом о картонную финиковую пальму, я увидел источник звука.
На стульчике из реечек восседал весьма упитанный розоволикий джентльмен моложавой внешности, резко контрастировавшей с волосами белоснежной седины, очевидно преждевременной. Волосы, разделенные на прямой пробор, шелковистыми волнами ниспадали на плечи джентльмена. Определить возраст на глаз при столь противоречивой наружности казалось весьма сложным, но я все же осмелился предположить, что он не старше сорока пяти — сорока шести лет. Лицо нельзя назвать неприятным, но очень уж сильно его портили выпирающие, почти свисающие под тяжестью излишнего жира щеки, да и нос был как-то вызывающе вздернут вверх. Джентльмен был одет в серые панталоны и клетчатую жилетку, из-под которой виднелась рубаха, не прикрытая сюртуком, снятым для удобства и наброшенным на спинку стула.
Ранее я этого господина не видел, но сразу понял, что передо мною мсье Вокс. Это следовало и из его занятия в описываемый момент. Он увлеченно беседовал с куклой размером с семилетнего ребенка. Манекен восседал у него на коленях. Голова деревянного мальчика, искусно вырезанная из дерева, чрезвычайно, можно сказать, до жути напоминала самого чревовещателя физиономией и прической — такие же локоны, розоватые щеки, даже немигающие серые глаза весьма напоминали оттенком глаза мсье Бокса. На лице куклы застыло выражение бесовского, если не дьявольского озорства и упрямства.
Мсье Вокс, увлеченный своим занятием, сначала совершенно не обратил внимания на мое появление, дав мне возможность понаблюдать за ним в течение нескольких минут. Квалификация вентрилоквиста вполне соответствовала восторженной характеристике, данной ему мистером Барнумом. Губы его совершенно не шевелились в процессе речи, угадывалось лишь едва заметное колебание шеи в области глотки. И хотя рот куклы открывался и закрывался механически, неестественным образом, все же создавалась иллюзия, что восседающий на коленях мсье Бокса гомункулус живет какою-то своей жизнью.
Я подошел, когда эта пара вела беседу о поведении — весьма неудовлетворительном поведении — маленького неслуха в школе. Школьника звали, как я понял, Арчибальд.
— Итак, Арчи, тебе не нравится ходить в школу, — подвел промежуточный итог беседы «недовольный отец» мсье Вокс.
— Ходить нравится, очень нравится. Ходить, бежать, ворон пугать, скорей, скорей, скорей… — затараторил малый. — А сидеть в этой противной школе… Ффу! Не нравится, — прогундосил он.
— А что тебе в школе больше всего не нравится?
— Училка. Противная, страшная. На святого похожа.
— На какого?
— На святого Бернара. Зубы у нее, зубищи… Как штаны.
— Что значит «как штаны»? Черные, что ли?
— Нет, она их на ночь снимает.
— Ну и что в этом страшного?
— Ничё. Отвратная.
— Следи за речью, Арчи.
— За какой печью?
— Не надо говорить «ничё». Произноси «ни-че-го».
— Как же мне не говорить ничё, когда ты все время пристаешь с расспросами?
Мсье Вокс замолчал, прикрыл глаза, словно внутренне набираясь терпения, потом предпринял еще одну попытку.
— Давай-ка, Арчи, попробуем вместе. Раз, два, три! Ни-че-го! Ну, что ж ты молчишь?
— Ты сказал «ничё», я и не говорю «ничё». Я послушный!
Тут я, все еще стоя у края «бескрайней пустыни», у ствола финиковой пальмы, невольно прыснул со смеха при виде того, как «папаша» закатил глаза к темному потолку. Чревовещатель тут же повернул голову в мою сторону, выгнул дугами брови и бодро воскликнул:
— О, публика, к тому же благодарная, хотя и немногочисленная. Кто вы такой, добрый человек?
Придав солидность позе и выражению физиономии, я ответил:
— Извините за вторжение, я невольно помешал вашей репетиции. Мое имя По. Эдгар Аллан По. Помощник мистера Барнума подсказал, что я смогу вас здесь застать.
Реакция артиста оказалась неожиданной. Как только я упомянул свое имя, глаза его расширились до отведенных природой пределов, рот открылся, с губ сорвалось удивленное восклицание. Вскочив, он вытащил правую руку из нутра своей куклы, усадил деревянного Арчибальда на стул и заспешил ко мне.
— Господь Всемогущий! — воскликнул он, тормозя уже передо мной. — Поэт По! Автор возвышенного шедевра, гениальный создатель бессмертного «Ворона»!
— Он самый, — скромно склонил я голову.
— Потрясающе! Просто дар речи потерял, впервые в жизни! Я к мистеру Барнуму все время пристаю, чтобы он меня с вами познакомил. Он говорил вам о моей идее?
— Нет, не упоминал. Он сказал, правда, что вы восхищены моим творчеством.
— Он так и сказал? Что ж, впервые в жизни мистер Барнум недооценил что-то. Восхищен? Я преклоняюсь, я обожествляю ваши творения. Со времен Гомера человеческий гений не создал ничего подобного «Ворону»!
Такая характеристика моего детища не могла не наполнить мою душу сладким елеем тихого удовлетворения.
— Вы все же слишком добры ко мне, — скромно возразил я. — Вот, например, Шекспир и Милтон в нескольких своих произведениях поднимаются примерно до тех же высот, не превосходя, разумеется, моего создания по оригинальности или концептуальному подходу.
— Ерунда! — отмахнулся Вокс. — Ничего нельзя рядом поставить. Но скажите, мистер По, мистер Барнум действительно вам о моем замысле не сказал?
— Даже не представляю, о чем вы ведете речь. Но с удовольствием выслушаю, если вы мне объясните.
— Это касается вас и вашего шедевра. Итак, дело вот в чем. Видите Арчи? Вон, расселся на стуле, шалунишка. Я как раз проверял, как он функционирует. Эти бездельники, видите ли, слегка его зашибли во время разбоя. А он ведь звезда моего шоу, кассовая звезда.