Страница 28 из 83
– Я знаю, что вы разговаривали с Хэмбли, – заявил я, внимательно наблюдая за ее реакцией и ничего не замечая – тот же упрямо сжатый рот и непреклонный взгляд, который я не мог уже видеть. – Вы знаете о завещании. Кажется, у меня есть пятнадцать миллионов причин, почему вы должны смотреть на меня, как на убийцу.
– Вот уж этот Хэмбли. Напыщенный пустозвон. Его следует научить держать рот на замке. – Наблюдая за ней, я наконец понял, почему она так ненавидела адвокатов. Она не могла их запутать, и это убивало ее.
– Точно, – поддакнул я. – Так я не подозреваемый?
– Дуглас велел отступиться от вас. Он говорит, что вы не могли убить отца, даже из-за денег. Но я не вижу никакого другого мотива.
– Но вы искали.
– Искала.
– И вы согласны с этим?
– Пока вы откровенны со мной, я позволю Дугласу приводить свои доводы. Пока. Но, в конце концов, это мое расследование. Будете меня дергать, и я наброшусь на вас так, что ваши друзья будут истекать кровью. Это ясно?
– Совершенно. Что еще вы узнали у Хэмбли? – Я старался не показать ей, насколько эта информация привела меня в отчаяние.
Миллз пожала плечами.
– Ваш отец был несказанно богат, и если вы не убивали его, тогда вы – единственный удачливый ублюдок.
– Это просто деньги, – сказал я.
– Хорошо, – согласилась она. – Просто деньги.
– Так мы собираемся заняться делом?
– Да. Прекрасно. По времени пора.
– Тогда приступаем, – предложил я«– Барбара, вероятно, скоро будет дома, и я не хотел бы ее в это вовлекать.
– О, я поговорю с Барбарой, – произнесла Миллз многозначительно, давая понять, что она тем не менее остается полицейским.
– Но несколько позже, хорошо? Поехали.
Она сняла пиджак и бросила на заднее сиденье. В ее автомобиле пахло теми же духами, напоминавшими перезрелые персики, запах которых я помнил со времени пребывания в больнице. У нее было обычное радио полицейского и дробовик, закрепленный на приборной панели. По радио неслась всякая болтовня, и она выключила его, пока мы спускалась вниз по подъездной дороге. Краем глаза я изучал ее: наручники, газовый баллончик и запасная обойма на поясе, расстегнутая рубашка, в разрезе которой виднелась светлая бретель лифчика, который не сочетался со всем остальным на ней. Мускулы хорошо выделялись на ее лице, и я подозревал, что ей доставило бы больше удовольствия взять меня под стражу, нежели сопровождать по городу на своем служебном автомобиле. Я подумал о том, что она хороший полицейский и мне следует осторожнее относиться к своим словам.
Выехав на улицу, она свернула направо, поехав мимо парка. Мы добрались до Мэйн-стрит молча, затем направились из города по длинным, невероятно узким дорогам, столь типичным для графства.
– Итак, поговорим, – предложила она. – И ничего не пропускайте. Я хочу знать все, что случилось ночью, когда исчез ваш отец. Не выбирайте. Предоставьте все мне.
Когда мы приехали на место, я стал говорить с большой осторожностью.
– Почему вы были там, в его доме?
– Идея моей матери. Ужин. Попытка установить мир, предполагаю.
Миллз чуть повернулась, отводя глаза от дороги.
– Мир между?…
– Джин и отцом.
– Из-за чего они конфликтовали? – спросила она.
– Конфликт– слишком сильное слово. Между ними было просто расхождение. Одно из тех, что происходит между дочерью и отцом.
– Что именно?
Мне хотелось солгать, чтобы защитить Джин, но я боялся, что Миллз обнаружит правду в другом месте. Ложь могла придать этому факту большую важность. В этом как раз и заключалась проблема при разговоре с полицейским. Никогда не знаешь, что он уже знает. А конец – это то, как они прибивают тебя гвоздями.
– Я думаю, непонимание возникло из-за Алекс.
– Подруги вашей сестры?
– Да.
– Ваш отец не одобрял этой дружбы?
– Да, но это был старый спор. Мы наблюдали такое и прежде.
– Ваша сестра уже не упоминалась в завещании отца.
– Она никогда не была в завещании, – сказал я, солгав. – У моего отца были старомодные представления относительно женщин.
– Тогда почему ваша мать вмешалась?
– Она просто встревожилась. Начался громкий спор. Миллз перевела взгляд на дорогу.
– Ваш отец бил Джин? – спросила она.
– Нет.
Она глянула на меня.
– Он бил вашу мать?
– Нет.
– Кто позвонил ему по телефону?
– Я не знаю.
– Но вы были там, когда раздался звонок.
– Я на него не отвечал.
– Сообщите мне точно, что говорил по телефону ваш отец.
Я восстанавливал в памяти.
– «Я буду там через десять минут», – вот что он сказал. Он ответил на телефонный звонок. Потом слушал. Сообщил, что будет там через десять минут.
– Он не говорил где?
– Нет.
– Он не сообщил вам, куда идет?
– Нет.
– О том, кто звонил?
– Нет. Ничего. Он просто уехал.
– Как долго он разговаривал по телефону?
Я подумал немного.
– Тридцать секунд.
– Тридцать секунд – это достаточно долго.
– Может быть, – согласился я.
– Итак, у кого-то было много что сказать.
– Как насчет регистрации телефонных звонков? – спросил я. – Вымогательство денег, ПИН-кода, что-нибудь вроде этого?
– Бесполезно, – сказала Миллз, потом поймала себя на том, что обсуждает дело, и быстро сменила предмет разговора. – Должно быть что-то еще. Он взял что-нибудь с собой? Сказал что-нибудь? Как выглядело его лицо? Был он сердит, грустен, задумчив? В каком направлении он поехал?
Я думал об этом, действительно, думал. Как он смотрел? Что было в его лице? Кое-что. Решительность, возможно. Определенность. Да. И гнев. Но кое-что еще. Самодовольство, подумал я. Ублюдок выглядел самодовольным.
– Он выглядел грустным, – сообщил я Миллз. – Его жена только что умерла, и он выглядел грустным.
– Что еще? – подталкивала Миллз. – Он взял что-нибудь? Он остановился после телефонного разговора, перед тем как выйти из дому? Подумайте.
– Он остановился из-за своих ключей, – вспомнил я. – Только из-за ключей. – Тут до меня дошло: «Бог мой – его ключи».Эзра вешал свои ключи на дощечку с крючками, которая была прибита на кухонной двери. Один комплект от его машины, один комплект от офиса. Я видел все так же ясно, как и утром того дня. Он прошел мимо меня в кухню, протянул руку к двери – и взял оба набора ключей. Я видел это. Он планировал зайти в офис! Но почему? И зашел ли он туда, прежде чем был убит?
– У него не было ключей, – сообщила Миллз.
– И нет никакого следа его автомобиля? – спросил я, стремясь отвлечь ее. Я не хотел говорить о ключах. Пока сам не узнаю, что это все означало. Почему Эзра должен был идти в офис? Я подумал о его исчезнувшем оружии и вспомнил о сейфе. Его необходимо вскрыть.
– Я не могу говорить об этом. Вы когда-либо получали от него известия?
– Нет.
– Телефонные звонки? Письма?
– Ничего.
– Почему вы не сообщили о его исчезновении? – спросила она.
– Я сообщил.
– Через полгода, – напомнила мне Миллз. – Долго ждали. Это меня беспокоит.
– Мы предполагали, что он пребывает в трауре, стараясь уйти от окружающих. Он взрослый человек.
– Взрослый человек.
– Какая у вас точка зрения?
– Моя точка зрения сводится к тому, что он даже не появился на похоронах, и тем не менее вы Не стали сообщать о его отсутствии. Достаточно подозрительно. Другого слова не нахожу.
Как объяснить ей? Отец не был на похоронах моей матери, потому что он убил ее.
Он столкнул ее вниз с лестницы и сломал ей шею! Я подумал, что эта вина уничтожила его. Он не мог встретить Джин и меня пустыми словами и крокодиловыми слезами. Никто, даже Эзра, не представлял, какого прекрасного человека он убил. Я предположил, что отец был мертвецки пьян или поднимался на корабельные сходни. По-моему, это имело смысл. Много смысла.
– Печаль заставляет людей совершать странные поступки, – заметил я.
Миллз бросила на меня язвительный взгляд.