Варфоломеевская ночь

Позже привез письмо от Екатерины и Шомро.

Ночь была лунная, лучше не пожелаешь. Обсудив с приближенными пункт за пунктом все этапы побега и напоив вечером до бесчувственного состояния польских воевод, беглецы глубокой ночью, подкупив городскую стражу, но все же оставаясь неузнанными, выехали через городские ворота и, словно ветер, помчались из Кракова на Освенцим. Их было несколько, его неизменных спутников: дю Гаст, Пибрак, Виллькье, Шомро, дю Альд, Бельевр, Мирон и аббат Гадань. Все были взволнованы в предвкушении свидания с Францией, которую так давно не видели.

За ними в погоню бросился гетман Тенчинский с полусотней всадников, и уже было догнал их в Освенциме, до которого было около двенадцати лье, но… отсюда рукой подать до границы Империи — вот она, рядом! И Генрих, не мешкая, помчался по дороге на Вену. Немного не успел гетман и остановился у границы, не смея переступить ее. Конь пал под бывшим польским королем, и он пересел на другого, которого взял с собою про запас верный дю Гаст. Вероятно, зрелище это и задержало гетмана — долго он еще стоял и смотрел вслед беглецам.

В Вене Генриха встретил император Максимилиан. Здесь они отдохнули, поменяли лошадей и отправились дальше на Венецию, а оттуда в Италию…

Тем временем над несчастным графом Монтгомери издевались в Париже в тюрьме Консьержери. После всевозможных пыток, допросов и очных ставок его обвинили в государственной измене, связанной с замыслами, направленными на нарушение мира и спокойствия в королевстве, и казнили 26 июня на Гревской площади. Дети после его смерти были лишены всех прав и состояния.

Так окончил свои дни замечательный полководец, великий человек, вздумавший стать поперек дороги Екатерине Медичи, которая нашла весьма подходящий предлог для того, чтобы казнить своего давнего врага, месть к которому жгла ее сердце столько долгих лет.

Между тем любимый зять королевы-матери еще дважды пытался осчастливить себя прекращением лицезрения пухлой физиономии тещи, но, как и прежде, вновь потерпел фиаско. Явно неудачным был этот год и, посоветовавшись с астрологами, он решил в ближайшие месяцы больше никаких попыток к бегству не предпринимать, поскольку однажды они узрели в небе неблагоприятное на ближайшие полгода предзнаменование, выразившееся в том, что некая хвостатая комета закрыла собою Юпитер в ночь полнолуния…

…В Венеции Генриха Валуа ждали герцоги Неверский, Феррарский и Савойский. Здесь он встретился с великим Тицианом, которому с удовольствием позировал в его мастерской. На приеме с удивлением познакомился с новым столовым прибором — вилкой с четырьмя зубцами. Это новшество, позаимствованное у итальянцев, будет немедленно внедрено во Франции, где до этого на вилках было только по три зубца. Далее король посетил Падую, Феррару, Мантую, Турин и уже оттуда направился в Лион, где ждала его мать, выехавшая восьмого августа навстречу вместе со своими пленниками, которых не решилась оставлять одних.

Наконец, пятого сентября Генрих встретился со своей матерью в Лионе. Его радушно, во всяком случае, делая именно такой вид, приветствовали два принца крови. Новый король, от души обняв обоих, заверил их в своей дружбе и убедил Генриха Наваррского в том, что уговорит мать отпустить его, когда только тот захочет, но с условием, что его кузен не будет предпринимать никаких военных действий против французского престола. Лживое обещание, но дано было от радости, что он снова дома. Впрочем, оно же и дальновидное для человека, желающего мира. Но как же тогда объяснить совершенную недальновидность нового короля в том, что он не отпустил Монморанси и Косее из Бастилии? Ведь это означало бы примирение с Д'Амвилем, а значит, конец войне с мятежным югом. А ведь Д'Амвиль тоже приехал в Лион на встречу. Упустить такую возможность было непростительно для умного и дальновидного правителя, но Генрих Валуа не был ни тем, ни другим, и полагался только на мнения других, желавших войны.

Не желая больше с ним разговаривать, Д'Амвиль уехал, в негодовании обозвав нового короля болваном и заявив при своих приближенных, что этот монарх ничуть не умнее прежнего, а поляки должны быть только рады, что избавились от дурака, прослывшего к тому же порядочным негодяем.

Вернувшись в Париж, бывший польский король первым делом приступил к осуществлению проекта о расторжении брака его возлюбленной Марии Конде с ее мужем-протестантом. Конде, действительно, к тому времени давно уже покинул Пикардию и подался в Германию, где тут же отрекся от католицизма. Еще перед отъездом в Польшу Генрих Анжуйский клятвенно обещал Марии, что сделает все возможное, чтобы расторгнуть этот брак, и, женившись на ней, дать ей титул польской королевой. А когда умрет Карл, то она станет королевой Франции. Но тогда это было затруднительно, поскольку Генрих Конде был католиком. Теперь Анжу яростно принялся претворять свой проект в жизнь.

Вот любовь! Кто бы мог подумать такое о человеке, который временами испытывал признаки чрезвычайного истощения организма и даже иногда терял сознание от беспорядочных связей со слишком многими женщинами! И как было ему сообщить, что тридцатого октября Мария скончалась при родах, разрешившись от бремени мертвым ребенком?

Узнав об этом из депеши, Генрих дико закричал и упал в обморок. Потом приказал обить свою комнату черным, и сам облачился в траурные одежды, на которых были вышиты черепа со скрещенными костями. В горе он чуть не дошел до умопомешательства, а своим поведением, присущим разве что балаганным шутам, мог вызвать не что иное, как насмешку. И тогда на помощь пришла его мать, дав наказ фрейлинам ублажать сына до полного пресыщения, дабы у него не оставалось ни времени, ни сил для воспоминаний о несчастной любви.

Жалким ничтожеством представлен образ этого короля в воспоминаниях современников: наряжался в женские одежды; носил серьги в ушах; вечно надушен и напомажен, на руках кольца и перстни; дома часто ходил в костюме амазонки; столько времени уделял завивке волос, припудриванию, выщипыванию бровей, выбору драгоценностей, что опоздал на целый час на собственную коронацию. Безумен и ревнив; завел себе целую свору любимчиков-миньонов, женоподобных красавчиков с извращенными наклонностями; любил ссорить влюбленных и получал от этого удовольствие; подленькими словечками и интрижками разжигал ревность в сердцах, до того не знавших ее; хихикал и издевался над сестричкой Марго и ее любовными похождениями, причем делал это то из ревности, то из зависти к тем, с кем она спит…

Да полно, мужчина ли это, в самом деле? И это король Франции? Что же о нем говорят? Гермафродит, гомосексуалист, клоун и интриган. Ужели правда? И тем не менее это так, ибо таково единодушное мнение историков, и они не отрицают его бездарного и ничтожного правления, закончившегося тем, что народ ходил по улицам Парижа, выкрикивал проклятия в его адрес, желал скорейшей смерти и, демонстративно туша факелы ногами, кричал при этом: «Да погасит так Господь династию Валуа!»

А вот что мы читаем у Д'Обинье об этом монархе:

Однако какое нам дело до этого недалекого, тщеславного короля, вошедшего в историю под именем Генриха III? Те же историки, правда, делают оговорку, что при всех недостатках и пороках его нельзя было все же сбрасывать со счетов государственного деятеля, которого тревожила судьба королевства, раздираемого на части гражданскими войнами; но что нам до этого, если этот персонаж больше не появится на страницах в качестве одушевленного действующего лица, ибо он нам совсем не интересен, и речь идет вовсе не о нем. Однако все дальнейшие события, которые и завершат цикл всей хроники, все же связаны с этой личностью, ибо она стала теперь во главе государства, и нам придется еще несколько раз встретиться с этим человеком независимо от того, нравится это нам или нет.