Варфоломеевская ночь

Он обхватил голову руками и принялся рвать на ней волосы. Ответил ему один только Лесдигьер:

— Они не приедут, монсиньор, как только узнают, что их опередили.

— Но как они об этом узнают? — быстро повернулся к нему принц.

— Да ведь все и так станет ясно, — невозмутимо ответил Лесдигьер. — Едва они увидят факелы, как поймут, что замок окружен.

Но это не принесло спокойствия принцу.

— Сейчас она вызовет меня на допрос! А потом и вас двоих! — воскликнул он, указывая поочередно пальцем на Генриха и Конде.

— Нам нечего будет ей сказать, — пожал плечами король Наварры, — ибо мы не имеем ни малейшего понятия о том, что творится этой ночью под стенами замка Сен-Жермен.

— Да… да… — пробормотал герцог, рассеянно глядя на него. — Никто из вас не знает, в чем дело… Никто не хочет отвечать… Значит, отвечу я один! И будет лучше, если я сделаю это первый, нежели она сама заставит меня!

Генрих собрался возразить ему, приведя веские аргументы в пользу их невиновности, но Алансон уже бросился вон из комнаты. За ним поспешили его сопровождающие. Он оставил их возле дверей своих покоев, а сам поспешил к матери. Но она сама уже шла к нему, и он чуть не налетел на нее, когда завернул за угол.

— Матушка! — вскричал Франциск и упал перед ней на колени, уткнувшись лицом в складки ее юбок.

— Вот и вы, мой непослушный, — сухо произнесла Екатерина Медичи, оставаясь неподвижной. — Вы снова вздумали от меня улизнуть, забыв о сыновнем долге.

Она вела тонкую игру. Она и не рассчитывала, что Франциск признается во всем, она попросту брала его на испуг, ибо сама не располагала никакими фактами измены и думала, что сейчас он изобразит удивление на лице и наивно спросит ее, в чем, собственно говоря, его обвиняют. В том, что он не ложился спать? Но ведь это его дело. Разве за это можно судить? А вожди гугенотов? Но это тоже их дело, при чем тут он? Заговор с целью побега? О чем здесь говорят? Да он слышит об этом впервые, у него и в мыслях не было ничего подобного.

Так надлежало отвечать Алансону, и так вел бы себя достойный сын Генриха II. Но нервы Франциска были на пределе, силы надорваны. В страхе перед неизбежностью наказания он сам решил признаться, рассчитывая чистосердечным раскаянием смягчить вину. Решив сгоряча, что его матери известно все, этот тщедушный и жалкий молодой принц принялся рассказывать обо всем, что имело отношение к заговору и о чем совершенно не знала его мать.

Он поднял голову и вперил в нее взгляд, полный отчаяния и надежды. По лицу текли слезы.

— Всему виной они! — заговорил он, вцепившись дрожащими пальцами в ее руки, сложенные на животе.

— Кто? — ледяным голосом спросила королева-мать. — Наварра и Конде?

Он хотел было дать утвердительный ответ, но, подумав, что отныне лишится возможности удрать от своей матери, если утратит поддержку гугенотов в лице короля Наварры и принца Конде, тут же решил предать других, хотя план бегства из замка Сен-Жермен всецело принадлежал ему одному.

— Нет, — ответил он, — они тут ни при чем.

— Но ведь бежать вы хотели вместе? — спросила она в надежде зацепиться за возможность наказать протестантских лидеров.

— Да, это действительно было так, — ответил ее сын.

Губы ее тронула злорадная улыбка. Теперь она возьмется и за них. Но откуда идут нити заговора? Вот что ее теперь интересовало, и только он, ее жалкий сын, мог ответить.

— Кто же всему голова?

— Монморанси! — выпалил Франциск.

Она вздрогнула. Всего, чего угодно, ждала она, только не этого. Чего ради сует сюда нос маршал? В отместку за то, что его лишили звания коннетабля? Не похоже. Но других мотивов нет. Рассчитывать на смену династии, о которой некоторые уже начинают шептаться, ему невыгодно: Монморанси в родстве с домом Валуа. На что же он надеется? Что им руководит? Только ли помыслы о благе Франции, которое он думает, увидеть со сменой династии? Вряд ли. Каждый царедворец, будь он вовсе не честолюбив, так или иначе думает в первую очередь лишь о собственной выгоде. Но… — и тут новая мысль пришла ей в голову, — какой же из Монморанси? Ведь их четверо братьев, не считая сестер и многочисленных родственников. Неужели сам маршал? Или Д'Амвиль? Но тот далеко. Кто же? И она спросила:

— Который из них?

— Гильом де Торе и виконт де Тюренн.

— Вот оно что, — проговорила она, не глядя на сына. — Один — сын покойного коннетабля, другой — племянник его сыновей.

Она замолчала, обдумывая что-то, но тут же снова заговорила. Голова ее в чрезвычайных обстоятельствах работала на удивление быстро. Так или иначе, здесь не обошлось без маршала, ибо семейство — его, и он, как старший, всему голова.

— А он сам, герцог Монморанси? О нем тебе что-нибудь известно?

— Ничего, — ответил Франциск, — он вне подозрений.

— Это тебе только так кажется. Кто должен был вывести вас из дворца?

— Ла Моль и Коконнас, мои коноводы.

— Так, хорошо. А какова роль Тюренна и Торе?

— Они должны привести сотню всадников.

— С которыми вы и рассчитывали бежать из замка?

— Да.

— Куда им надлежало вас везти?

— Этого я не знаю, об этом известно лишь Торе и Тюренну.

— На какое время назначен побег?

— На два часа ночи.

— Прекрасно. Сейчас половина второго, значит, через полчаса они будут здесь. Что ж, мы достойно их встретим. Я скажу, чтобы погасили факелы.

— А что будет со мной и с моими кузенами? — весь трепеща спросил Франциск.

— Это решит суд, — твердо ответила мать. — Но, что бы он ни решил, ничего хорошего для вас троих не предвидится. А сейчас идем к королю. Я должна доложить о готовящемся заговоре.

— О, матушка, только не к нему! — воскликнул Франциск, целуя ее руки. — Карл безумен и горяч, в порыве бешенства он прикажет всех нас казнить!

— И поделом, — холодно ответила королева-мать. — Вам надо было думать об этом раньше. Кстати, кто был посредником в вашем договоре с членами семейства Монморанси?

— Ла Моль.

— Снова он! Но чего ради?

— Из любви к Марго. Она просила его принять участие.

— Так тут замешана и Марго? — нахмурилась Екатерина. — Хорош клубок, нечего сказать: жена, ее супруг и любовник в одной упряжке.

— Нет, матушка, она совсем ничего не знает о предстоящем побеге. Она просто просила Ла Моля помогать собственному мужу в его делах…

— Направленных к нарушению приказов его величества! Хорош помощничек! Но я до него доберусь, и он за все ответит. А также до моего зятя, королька своего сказочного королевства. Вот только разведу их с Марго…

Они действительно направились к королю, но врач сказал, что не стоит его будить, ибо неведомая болезнь внезапно отступила, во всяком случае, проявления ее неожиданно исчезли, и король впервые за несколько дней крепко уснул. Разбудить его сейчас — значило дать толчок к нервному возбуждению, способному вновь заставить прогрессировать болезнь.

Екатерина вышла и решила действовать сама. Вначале надлежало арестовать Тюренна и Торе, и она тут же отдала соответствующие распоряжения по этому поводу, не забыв напомнить о том, чтобы загасили факелы и убрали из-под стен конные отряды, спрятав их в засаду. Но одного не учла хитрая флорентинка — условленного знака на случай провала. Мало того, она сама попросила зятя не гасить света в ком нате до двух часов ночи, дабы сообщники его снизу видели, что пленники в полной боевой готовности и ждут только их. Генрих Наваррский, улыбнувшись, добросовестно исполнил ее повеление, поставив по обеим сторонам подоконника два горящих подсвечника.

И никто действующих лиц этой интермедии не увидел в ночи двух всадников, беззвучно подъехавших к стенам замка и поднявших головы к окнам покоев наваррского короля. Негромко перемолвившись несколькими словами, всадники развернули коней и так же безмолвно, как и появились, скрылись в ночи.

Увидев, что ее замысел, неизвестно по каким причинам не удался, Екатерина этой же ночью, прекрасно зная о желании Карла видеть своих кузенов на охоте, но желая избежать в связи с этим новых волнений, увезла всех троих заговорщиков в Лувр. Войдя в свои покои, каждый из них обнаружил стальные решетки на окнах, а со следующего дня их комнаты регулярно, по нескольку раз на день обыскивали в поисках предметов, наводивших на мысль о побеге.