Страница 37 из 71
Бери подошел к письменному столу, тем самым предлагая ей занять место напротив в одном из кресел. Этот его трюк был ей хорошо знаком. Жалкие потуги завладеть психологическим преимуществом в разговоре — не иначе как набрался знаний на каких-нибудь курсах повышения самооценки.
— Ничего, я постою, если не возражаете, — сказала она, с удовольствием отметив про себя промелькнувшую на его лице тревогу.
— И то верно. — Он вскочил, явно не желая быть выбитым из колеи. — И так работа сидячая.
— Доминик, я подумала, что нам пора поговорить. Поговорить наедине.
— Да-да, конечно! — Бери вдруг оживился, как это бывает с теми, кто очень хочет разорвать отношения с партнером, но не находит в себе мужества завести неприятный разговор первым. У него вырвался нервный смешок, и он предложил: — Чего-нибудь выпить?
Предложил он это, похоже, не столько ей, сколько себе. Покачав головой, она удивленно изогнула брови:
— А не рановато ли?
— В Европе это принято, — поспешил заметить он. — В Риме там, ну и вообще…
Потом снова наступила неловкая, натянутая пауза, пока он наливал себе скотч со льдом, и было отчетливо слышно, как звякало горлышко бутылки о край стакана — так у него дрожали руки.
— Ваше здоровье! — проговорил он с преувеличенной живостью.
— Я хотела поговорить о том дне… — начала она.
— О, это было так неприятно, — незамедлительно согласился он, наливая себе новую порцию вслед за только что опрокинутой. — Все эти люди… все эти вопросы… — Он торопливо выпил. — Так неприятно, и так мне все это не нравится, знаете ли.
— Курос подлинный, — поспешила заявить она. — Вы же видели результаты экспертизы.
— Видеть-то видел.
— Просто иногда людям лете подвергнуть нас нападкам, нежели признать, что их закоснелый взгляд на эволюцию древнегреческой скульптуры может быть ошибочным, — сказала она, перефразируя гораздо более красноречивые доводы Фолкса.
— Да это я понимаю. — Бери устало сел, похоже, начисто забыв о своих излюбленных психологических игрищах. — Но попечители… — Он произнес это слово так, словно речь шла о какой-то уличной шайке, надругавшейся над его автомобилем. — Они ведь нервничают.
— Создание такой коллекции, как наша, — дело, не лишенное риска, — сухо заметила она. — Это не только светские приемы, но еще и всевозможные трения.
— Да, мир искусства им вряд ли понятен, — согласился он. — Они понятия не имеют о том, что это такое — уметь угнаться за европейцами.
— Эти люди не чувствуют почвы под ногами, — кивнула она. — Она уходит у них из-под ног, и они тащат нас за собой.
Бери только пожал плечами и выдавил слабую улыбку, но не возразил ей, как она отметила про себя. Не возразил и лишь прибавил:
— Просто они хотят, проснувшись утром, увидеть хорошие заголовки в газетах.
— Тогда у меня есть для них одна вещь, — уловив подходящий момент, вставила Верити. — Уникальная вещь. Происхождение безукоризненное. Утром я вылетаю в Женеву, чтобы увидеть ее собственными глазами.
— Верити… — Бери снова встал из-за стола, словно спохватившись и желая восполнить утраченное психологическое равновесие. — Я вынужден вам сказать, что должно пройти какое-то время, прежде чем попечители или даже я… ну, в общем…
Она не дала ему договорить и вручила полароидный снимок, полученный от Фолкса. Бери тяжело опустился обратно в кресло, лицо его побледнело.
— Да это же…
— Невозможно? Погодите, я сейчас назову вам имя ваятеля.
Глава 42
Это была любимая художественная галерея Аурелио Эко. Другие, по его мнению, ни в какое сравнение с ней не шли, проигрывая в самом главном. Конечно, Капитолийский музей богаче, Ватиканские музеи вместительнее, галерея Боргезе гораздо красивее. Но у них один недостаток — все они скроены из разрозненных коллекций, и эти грубые швы слишком заметны посвященному глазу.
А коллекция Дориа-Памфили веками собиралась усилиями и стараниями одной семьи. Благодаря этому, считал Аурелио, коллекция эта была наделена некой целостностью и неким общим замыслом, не обрывавшимся, словно золотая нить, на протяжении веков. Она, как бережно хранимый священный огонь, передавалась от одного поколения к другому. И даже в наши дни старинная семья, владевшая этими баснословными бесценными богатствами, все так же жила во дворце под одной крышей с собранными сокровищами. И в этом, по мнению Аурелио, заключалось особое очарование, позволявшее ощутить неразрывную связь времен — прошлого, настоящего и будущего.
На ступеньках перед входом он замешкался и, вроде как затягивая потуже шарф, украдкой глянул через плечо. Люди Галло даже не пытались скрывать, что следят за ним, — двое в машине припарковались там, где он вылез из такси, и теперь тоже шли к галерее. Что бы они там ни говорили, а чувствовал он себя как заключенный, а не как человек, которого хотят защитить. В душе махнув на них рукой, он взялся за ручку двери и потянул ее на себя.
— Buon giorno, professore, — поздоровался с ним обрадованный охранник.
Аурелио, как обычно, явился раньше — любил оставить себе немного времени, чтобы проверить зал и еще раз просмотреть свои записи. И вот что забавно — даже в преклонные годы, после стольких лет и прочитанных лекций, он по-прежнему так же волновался. Конечно, это был вопрос преподавательской репутации, вещи нежной и хрупкой, как тончайший фарфор, способной разбиться в один неловкий момент после долгих лет бережного хранения. И тогда, даже если вы соберете осколки и склеите их, трещины все равно будут видны.
— Много народу сегодня будет?
— Толкование археологических находок, обнаруженных при раскопках этрусского мостового сооружения в Сан-Джовенале, — проговорил Аурелио, дословно передавая название своей лекции.
— Иными словами, придется мне, как обычно, выгонять людей силком! — Охранник расхохотался над собственной шуткой вслед удаляющемуся профессору.
Единственной вещью, не нравившейся здесь Аурелио, был лифт — допотопный, страшно трясущийся и грохочущий гроб, вызывавший у него прилив клаустрофобии, какой он ни разу не испытывал за долгие годы археологических раскопок. Да ладно, всего-то один этаж, подумал он, пока кабина, беспрестанно дергаясь, поднималась наверх. К тому же выбора у него все равно нет.
Выйдя из лифта, он прошел через Пуссеновский и Бархатный залы в Бальный зал, где уже были расставлены две деревянные скамьи с позолотой и красные бархатные стулья. Достаточно, чтобы рассадить человек пятьдесят, подумал он про себя с улыбкой. Будем надеяться, что публика окажется приличной.
— Вы один?
Он обернулся и увидел на пороге мужчину, который на его глазах закрыл за собой дверь и повернул в замке ключ.
— Лекция начнется только в одиннадцать, — ответил он, насторожившись.
— Ты один, Аурелио?
На пороге примыкающего танцевального зальчика стояла женщина с каменным выражением лица.
Глава 43
— Аллегра?! — воскликнул Аурелио. — Это ты? Что ты с собой сделала?
— Сколько их там? — сурово пробасил Том по-итальянски.
— Чего сколько? — Аурелио торопливо перевел взгляд на мужчину.
— Сколько человек пасли вас до этого места?
— Двое, — растерянно пробормотал Аурелио. — По-моему, двое. Люди Галло. Они следят за мной с тех пор, как…
— С тех пор, как ты предал меня. Да? — процедила сквозь зубы Аллегра. Странное дело, но со вчерашнего дня она испытывала к Аурелио неоднозначные чувства: и грусть, и смятение, и нежелание поверить в то, что он совершил, — но сейчас как-то сама собой на первый план выступила злость.
— У нас нет на это времени, — напомнил ей Том, запирая на задвижку дверь в соседний зал. — Просто покажи ему это.
— Прости, Аллегра, прости!.. — бормотал Аурелио, умоляюще протягивая к ней руки. — Мне следовало рассказать тебе. Давно следовало рассказать тебе все.