Страница 26 из 51
Это уже чистый русский говор. В окно пробивается предрассветный сумрак. Значит, к Себежу подъезжаем, сообразил Алексей.
Стук нервно повторился, и это насторожило курьера. Он набросил халат, нажал кнопку сигнализации охранника и, сняв курок с предохранителя, сунул пистолет в карман — патрон в патронник был загнан ещё в Риге.
Открыв защелку левой, дернул дверь за ручку, держа правую с пистолетом в кармане. Едва в проеме показалось лицо с усиками, как в него выстрелили. Алексея, будто ударом кувалды в грудь, отбросило к столику. Но, падая, он успел выхватить пистолет и выстрелить в напавшего. Тот рухнул в купе. За ним появился ещё один, но сил нажать на спуск у Алексея уже не было. Прогремели ещё выстрелы, какие-то выкрики, и всё исчезло…
Получив от Гринберга информацию о якутском алмазе, Михайленко сразу же приступил к розыску Кленова. Предполагал, что он обосновался, видимо, да алмазных приисках, скорее всего под чужим именем, но там его не нашли. Ещё раз допросил Ларису и с трудом у неё разузнал о лётчике, привезшем алмаз. Узнал, собственно, немного — фамилию лётчика и имя она даже не спросила, но внешность описала подробно.
С горем пополам удалось найти этого таинственного курьера: им оказался отставной летчик гражданского воздушного флота, уволенный из Дальневосточного транспортного отряда, некто Захаров Василий Дмитриевич.
Он признался, что, да, привозил Писменной Ларисе алмаз, но не от Кленова, а Раполенко Геннадия, который недавно зачислен в отряд на его место.
Михайленко вылетел в Хабаровск.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Глава 1
В голове вертелись слова давно где-то вычитанного стихотворения: «Судьба играет человеком. Она изменчива всегда. То вознесет его высоко. То бросит в бездну без следа». Вот и с ним судьба сыграла такую штуку: столько сил, нервов потратил он, чтобы стать летчиком, и вдруг — диверсант, убийца… Кто и зачем сделал его снова летчиком? Расскажи свою историю органам безопасности, не поверят. На то, видно, и расчет был…
Кто же так ловко сумел расставить ему сети, что выбраться из них, кажется, нет никакой возможности? Сам Бен Ладен позавидовал бы такому мастеру хитрой ловушки. Но, говорят, на каждого хитреца — по два удальца. Геннадий кое-что уже предпринял… А ведь поначалу он и мысли не допускал, что это не фээсбэшники пришли за ним…
Он вернулся из штаба в свою комнату взбешенный и униженный, понимая, что угроза полковника Возницкого — не пустые слова, брошенные со злости, чтобы припугнуть строптивого капитана. И подозрения его тоже не вымыслы человека с больным воображением.
Вечером в номер к Кленову зашел техник самолёта Парамонов и сообщил потрясающее известие: комиссия склоняется к выводу, что катастрофа «Руслана» произошла из-за диверсии — в керосине якобы обнаружено присутствие некоего вещества, способствующего образованию в топливе кристаллов, которые и закупорили фильтры двигателей.
— Но, — Парамонов заговорщически поднёс палец к губам, — об этом пока никому. Мне по секрету шепнул знакомый инженер из комиссии. Теперь будут искать виновника.
Геннадий промолчал — один из подозреваемых уже найден. Не стал говорить и о своем домашнем аресте — слух тут же разлетится по гарнизону. А люди ныне такие задерганные, озлобленные, что поверят любой сплетне. Попросил лишь старшего лейтенанта принести ему бутылку водки и чего-нибудь закусить.
— А надо ли? — предостерег Парамонов.
— Надо помянуть товарищей.
— Это так, — согласился техник. — Я тоже до сих пор успокоиться не могу. Ночью всякие кошмары снятся. Составлю тебе компанию.
Геннадию никого не хотелось видеть, тем более делиться с кем-то, даже с техником самолета, своими переживаниями. Он, как приучил его с детства отец, никогда не жаловался на свою судьбу, не выставлял напоказ душевные муки.
«Мужчина в любых ситуациях должен оставаться мужчиной и не терять в глазах других своего достоинства», — не раз советовал он.
Отец — сильный, волевой мужик. Геннадий брал с него пример и подражал ему. Заповеди отца не раз помогали в трудную минуту. А их при нынешней службе выпадало немало…
Парамонов принес две бутылки водки, белый батон и кусок колбасы.
— На душе так муторно, что хочу до чертиков напиться, — пояснил он, заметив неодобрительный взгляд второго пилота.
— В таком случае напиваться будешь дома, — категорично заявил Геннадий. — Забирай все и шагай.
— Да ты что, Гена?! — заблажил техник. — Не русский, что ли? Я ж по обычаю.
— По обычаю выпьем по рюмке. Дома — как хочешь.
Геннадий откупорил бутылку. Рюмок в его номере не было, пришлось разливать по стаканам. Выпили молча. Парамонов, прожевав дольку колбасы, начал было рассказывать, как его допрашивал полковник, Геннадий осадил:
— Помолчи. Не тереби душу. — И когда техник, закусив, потянулся к бутылке, сказал требовательно: — Забирай бутылку и топай домой. Там допьёшь. А мне хочется побыть одному.
Парамонов, к удивлению, сразу согласился.
— Понял, командир. Ухожу. — Взял нераспечатанную бутылку. — Не беспокойся, всё будет в порядке.
Геннадий проводил техника и, вернувшись, сел в кресло. Сообщение о том, что в керосине якобы обнаружено присутствие непонятного вещества, вызвавшего кристаллизацию топлива, повергло второго пилота в еще большее уныние: есть все основания подозревать его — последний, кто осматривал самолет и проверял заправку, не полетел… А тут еще эти сто тысяч. Возницкий, конечно же, не поверил ему; да и другие вряд ли поверят. Не поверят, что Аламазов отвалил такую кругленькую сумму Ларисе. Геннадий пару раз заходил с ней к прикованному к постели бизнесмену, и поставщик иномарок не показался добрым дядюшкой; скорее он был похож на бальзаковского Гобсека или на гоголевского Плюшкина: худой, долговязый, с цепким и подозрительным взглядом поблекших, но все еще осмысленно шарящих по своим богато обставленным хоромам жадных глаз. Не очень-то радушно и доверительно встретил он у себя и жениха своей дипломированной сиделки… Мог ли такой жадюга расщедриться на сто тысяч? — впервые задал себе вопрос Геннадий. И тут же его отмел: не украла же Лариса. А старик, чтобы досадить своим бессердечным чадам, отдал ей. Да больше ему и некому было отдать…
Вот так доброе дело оборачивается иногда злом… Может, из-за того, что исходило оно от недоброго человека?.. Как бы там ни было, а Геннадий влип в эту неприятную историю основательно, и как из нее выпутаться, он пока не знал. Возницкий вцепился в него мертвой хваткой и будет лезть из кожи, чтобы доказать виновность второго пилота, — настоящего преступника с его умом вряд ли удастся найти, — а упустить шанс получить генеральские лампасы он ни за какие коврижки не захочет.
Геннадий налил еще полстакана водки и выпил. Неторопливо закусывал и раздумывал, как вести себя дальше. Послать Возницкого к чертовой матери и попытаться объяснить генералу, что он и за сто тысяч долларов не согласился бы стать предателем, тем более погубить своих товарищей? Неужели он похож на сумасшедшего или на бессердечного человека без стыда и совести? Но напрашиваться на прием к генералу и оправдываться не имеет смысла — могут и так понять: коль пришел доказывать свою невиновность, значит, что-то за этим есть… Нет, надо полковнику прочистить мозги, чтобы он занялся поиском настоящего преступника, а не ковырял у себя под носом, чтобы убедился — не мог второй пилот ставить свою жизнь на карту: а если бы врачиха не обратила внимания на повышенное давление и не отстранила его от полета? Он сам бы согласился на гибель? Нет, с полковником надо разговаривать только на его языке и его аргументами: клин клином вышибают…
Несколько успокоенный, он допил водку и собрался ложиться спать, когда дежурная позвала его к телефону.
— Ты ещё не спишь? — поинтересовалась Лариса. — Извини, раньше я не смогла позвонить. Как твои дела?