Сто тысяч Королевств

— Я ожидал от Дарре большего. Они бы могли и лучше озаботиться охранить истину. — Он наклонился ближе. С медленной, вкрадчивой грацией. Что-то хищное мелькнуло в его глазах — из меня, зачарованной, вышла лёгкая добыча. — Не все народы, в конце концов, поклоняются Итемпасу по доброй воле. Эн'нумогли бы и знать, на худой конец, старые обычаи.

Я думала также.Голова закружилась, стоило мне сжать серебряную подвеску. Знаю, когда-то и мой народ был еретиками. Оттого амн и прозывают нас (и нам подобных) — тёмными: мы приняли учение Пресветлого лишь в испуге за наши жизни, когда Арамери пригрозили Дарре уничтожением.

Но что подразумевает Ньяхдох? Что кто-то из моего народа с самого начала знал истинную причину Битвы Богов — и скрывал от меня? Нет. Я не могла… не хотела верить… в это… Предательство.

Обо мне всегда шептали разное. Сомневались. Тревожились. Амнийские волосы. Амнийские глаза. Амнийская масть. Амнийская мать. Не Арамери ли воспитала она? Я сражалась. Долго и трудно; лишь бы завоёвывать уважение моего народа. Думала, что смогла завоевать.

— Нет… — прошептала едва слышно. — Бабушка сказала бы мне…

И в правду сказала бы?

— Так много тайн окружают вас. — Шёпот раздался у самого уха. — Так много лжи тенетами сплетается вкруг. Следует ли мне разорвать их для вас? — Ладонь легла на бедро. У меня не было сил отшатнуться. Щека коснулась моей, горячее дыхание рядом заставило нервно облизнуть губы. — Вы хотите меня.

Я бы задрожала, но дрожь и так уже охватывала трепещущее тело с головы до ног.

— Н-нет.

— Так много лжи. — На последнем слове чужой язык ласкающе скользнул по моим пересохшим губам. Я дрожала всем телом, ровно вытянутая и готовая вот-вот оборваться струна; беспомощный всхлип — вот что мне оставалось. Я снова видела себя на зелёной траве, подчинившуюся, придавленную сильным мужским телом. И на кровати — той самой, где сейчас сидела. Сломленную, он брал и брал меня раз за разом — в матушкиной постели. Жестоко. Безжалостно. Силой. И я не владела им и не властвовала его. Как… как я вообще осмелилась даже представить, что у меня хватит на то сил? Он пользовал мою беззащитную плоть, а я рыдала от страха и желания. Я была его, и он пожирал меня. Куда делось моё благоразумие? Пало, разодранным в сочащиеся ужасом ошмётки, — и Владыка наслаждался, поглощая их один за другим. Один за другим.

А вместе с тем — накрыло ясное озарение — паду, уничтоженная, раздавленная, и я сама. И более того — буду наслаждаться каждой секундой своего падения.

— О, боги… — Вся ирония клятвы улетучилась от меня. Потянувшись, я утопила руки в тёмном ореоле, обволакивающем падшего. Прохладный ночной воздух овевал разгорячённую кожу; я ожидала, что пальцы просто пройдут сквозь пустоту, ничего не ощутив. Но неожиданно натолкнулась на твёрдую плоть, тёплое человеческое тело, ткань одежды. За последнюю, как слабый отголосок реальности — опасной реальности, — я и уцепилась со всей остававшейся у меня силой. Так трудно было сдержаться и не прильнуть к нему. — Пожалуйста, не надо… Пожалуйста, о боги, не надо… не надо… пожалуйста…

Он по-прежнему маячил передо мной. Дыхание щекотало кожу. Он улыбался.

— Разве это приказ?

Я задрожала ещё сильней: от страха, желания — и борьбы с ними.

Последнее, наконец, принесло плоды, — мне удалось отвернуться. Прохладное дыхание прошлось вдоль горла; я ослабла, тело жаждало всех, даже самых интимных ласок. Никогда ещё в своей жизни я не хотела — такне хотела — стоящего предо мной мужчины, как сейчас. И никогда ещё так не страшилась.

— Пожалуйста… — взмолилась я снова.

Он едва-едва коснулся в поцелуе жилки под горлом. Как ни старалась я не сдержать стона, то было превыше. Тело жаждалоего поцелуев. Бредило им.

Вздохнув, он неожиданно отстранился, встал и отошёл к окну. Ещё минуту нити его силы обвивали меня; я почти забылась в этой непроглядной тьме. Но потом — нехотя, с ленцой — дали мне волю, вернувшись к хозяину (аура того вернулась в привычное беспокойное колебание).

Рухнув на колени, я сжала себя за плечи. Единственное, чего я жаждала, — остановить наконец эту проклятую дрожь.

— Твоя мать была истинной Арамери. — Спокойный голос прервал мои усилия.

Подобно внезапной пощёчине, признание потрясло меня настолько, что я пришла наконец в себя. Желания тела боле не властвовали надо мной.

— Она являлась всем, чего только хотел Декарта, и даже больше, — продолжил Владыка. — Пусть цели их и рознились, но в остальном, Киннет, как никто другой, была под стать своему отцу. Он любит её до сих пор.

Я сглотнула и поднялась, пошатываясь. Ноги держали плохо, но я заставила себя выпрямиться — толчком, через силу. На одних бессознательных интинктах — и чувстве воли.

— Тогда почемуон убил её?

— Думаешь… он?

Я было открыла рот — потребовать объяснений. Но Ньяхдох опередил меня, обернувшись. Свет, просачивающий из окна, окутывал весь силуэт падшего. Кроме глаз. Я ясно узрела их. Чёрные как оникс. Мерцающие неземным знанием. Сверкающие расчётом… и затаённой злобой.

— Нет, моя милая, маленькая пешка, — отчётливо произнёс Владыка Ночи. — Моё дорогое ничтожное орудие. Больше никаких тайн, выложенных бесплатно. Только заключив союз. Для твоей же безопасности — и нашей тоже. Мне поведать условия? — Я знала, как-то, но знала, что улыбка вновь корёжит его губы. — Да, думаю, ты не против их услышать. Мы хотимтвою жизнь, моя милая, сладкая Йин. Вручи её нам — и получишь все ответы, какие пожелаешь, а заодно и шанс на месть. Ведь этого,только этого ты жаждешь по-настоящему, не так ли? — Мягкий, жестокий смешок. — Ты куда большеАрамери, чем кажется Декарте.

Меня снова затрясло. Но на сей раз — уже не из страха.

Как и прежде, он исчез — вначале видимо, и лишь многим позже — окончательно выветрившись ореолом ауры. Когда чувства подсказали, что его боле нет в комнате, я отложила матушкины вещи и тщательно прибралась, чтобы скрыть здешнее своё посещение. Я хотела было оставить себе, сохранив, серебряный кулон; но зашла в тупик, где бы найти безопасное место для тайника. В голову не приходило ничего лучше шкафчика, где тот и прежде пролежал десятилетиями, ненайденный. Нетронутый. Так что туда я его вернула. А вместе с ним — и письма.

После же, я наконец вернулась обратно, в свои апартаменты. И лишь стиснутая в кулак воля не позволила мне перейти по дороге с размеренного шага на трусливый бег.

11. Матушка

Т'иврел говорил мне: порой Небеса пожирают людей. Что и сказать, подлинное творение Энэфадех. Глупо не опасаться, живя в домах, возведённых ярящимися богами. В тёмнозвёздной ночи, когда чернеющая луна прячет свой взор в тенях, угасает и сияние каменных стен. Этой порою бессилен и сам Пресветлый Итемпас. Тьма не задерживается надолго — пара часов, не более, — но пока она царствует на Небесах, большинство Арамери прячутся за запорами своих покоев, осторожничая и стихая. А если им выпадает участь пройтись небесными коридорами, быстро и незаметно стелятся меж стен, пристально следя за шагом. Ибо у здешних ярусов, знаете ли, есть невинная привычка отверзаться невзначай под ногами и заглатывать неосторожных прохожих. Совершенно случайно, разумеется. Дознаватели, конечно, углублялись в пределы мёртвого межнебесья, но тел незадачливых бедолаг так и не находили.

Теперь же, я знаю: слухи правдивы. Но куда более важно…

Знаю, где сгинули эти затерявшиеся.

***

— Пожалуйста, расскажите о матушке, — попросила я Вирейна.

Он оторвался от работы над хитроумной шкутовиной. Странное паутинчатое переплетение металла и кожаных ремней (понятие не имею, на что оно бы сгодилось).

— Т'иврел докладывал, что вчера отправлял вас в её покои, — заметил он вкрадчиво, поворачиваясь на стуле лицом ко мне. Брови были задумчиво сдвинуты. — Что вы искали там?