Страница 27 из 93
— Разойдись, — приказал он старикам, а когда они разъехались, обратился к недавно призванным в строевые юнцам. — На первую позицию выдвига-айсь!
Полковник закреплял на практике основы ведения боевых операций, которые были преподаны молодым казакам еще в военных лагерях под Моздоком и под Пятигорской. Те выбрались из-за спин своих старших товарищей и замерли в ожидании следующей команды.
— Рысью на врага, за мно-ой!
Панкрат выехал вперед и повел не пробовавших пороха юнцов на матерых абреков. Казалось, он решил самым жестоким способом приучить их к ледяному дыханию смерти и к виду человеческой крови. Но когда до горцев осталось не больше пяти сажен, атаман сделал отмашку рукой по направлению к ним, объятым страхом и пытавшимся ощетиниться саблями:
— Броса-ай!
Десятки пик взметнулись в воздух и полетели во врага, которому некуда было спрятаться. Раздались вопли раненных и очередные проклятия с обещаниями отомстить. А Панкрат уже подавал следующую команду:
— Разойди-ись!
Малолетки дружно разбежались, теперь из-за их спин вырвались конники, прошедшие крым и рым, с перекошенными от ярости лицами. Их не надо было подгонять командами, они знали, что нужно делать в первую очередь, выбирая каждый себе жертву из оставшихся в живых абреков. Это был прием, пришедший из глубины веков, он достался казакам еще от татаро-монгольских нукеров, когда дикие их орды были полновластными хозяевами не только на Кавказе, но и на всей необъятной — от Японского моря и до моря Тирренского — империи моголов во главе с чингизидами. В ту пору сами казаки входили в состав того войска, состоявшего из воинов многих национальностей, подвластного лишь одной ханской руке. Панкрат рванулся было к Мусе, пытавшемуся незамеченным выбраться из кольца, его щуплая фигура все реже мелькала среди участников сражения. Но на него набросились несколько дагестанцев, ошалевших от ярости, и он с двумя станичниками ввязался с ними в схватку. Подъесаул Николка сунулся к одному из Бадаевых, квадратное тело которого словно срослось с его лошадью. Лицо абрека, заросшее крашенной бородой с усами, искривила гримаса ненависти, смешанная со страхом, он взвизгнул по поросячьи и бросился на подъесаула, замахнувшись турецкой саблей. Николка легко ушел от наскока, сам в свою очередь занося шашку для удара, которую он ловко перевернул тупым концом. Он знал, что чеченец является кровником его лучшего друга Панкрата, поэтому не имел права к нему прикасаться. Зато он мог подогнать мюрида под атаманский клинок. Полоснув его тыльной стороной шашки по затылку, Николка схватился с другим горцем. Им оказался стройный даргинец, гибкий как лоза, но подъесаул и сам был копией своего противника. Между ними началась не схватка, а настоящая охота друг за другом, оба были такими ловкими, что причиной гибели одного могла бы послужить лишь усталость, накрывшая кого-то из них первой. Тем временем Панкрат сумел справиться с дагестанскими абреками и теперь коршуном кружился вокруг обоих родственников братьев Бадаевых. Он то наскакивал на них, заставляя тех защищаться изо всех сил, то вдруг отворачивал своего кабардинца вбок, показывая, что хочет выйти из схватки. И тогда чеченцы кидались за ним и набрасывались с обоих сторон. Полковник встречал мюридов яростным выпадом, каждый раз нанося им глубокие раны. Но острия их турецких клинков тоже не единожды коснулись его самого.
— Бирючье ваше племя, — рычал Панкрат, пожирая зрачками волосатые морды кровников. — Куда вы дели моего сына с моей сестрой?
— Ты их больше никогда не увидишь, — отбивая молниеносный удар его клинка, ухмылялся ему в лицо один из разбойников.
— Твоя сестра оказалась очень сладкой женщиной, — поддакивал родственнику второй бандит. — Она может стать для всех наших джигитов хорошей наложницей.
— Сына мы тоже изнасилуем в попу, а потом продадим в рабство, — смеялся гавкающим смехом первый. — А если будет хорошо себя вести, то мы вырастим его смелым воином и пошлем воевать против всех Даргановых.
— Шакалы, вы забыли, что только гора не сходится с горой, — не в силах был сдержать ярости Панкрат. — А человек всегда найдет своего обидчика.
— Вот мы и сошлись, казачий атаман, докажи, что ты самый смелый воин…
Наконец один из квадратнотелых всадников не сумел как надо осадить своего коня, видно было, что он успел потерять много крови. Лицо у него было бледным, а белые губы сомкнулись в одну полоску, сквозь которую прорывался рев издыхающего зверя. Панкрат отвлек ложным выпадом его двойника, так же измотанного замысловатыми казачьими узорами боя, и нанес завершающий удар. Голова врага в каракулевой папахе с темными разводами завалилась на одно плечо, а когда его лошадь отпрянула от испуга вбок, перекинулась на спину и раззявила лягушачий рот.
— Гяур, ты убил брата моего родного дяди… — закричал вне себя от ненависти оставшийся в живых абрек. — Я изрублю тебя на куски и брошу на съедение бродячим собакам!
— А я оставлю тебя здесь, потому что мои кобели отвернут носы от твоего вонючего тела, — не остался в долгу Панкрат. — Говори, где вы прячете моего сына и мою сестру?
— Этого ты теперь никогда не узнаешь.
— Я заплачу русскими деньгами, если ты назовешь похитителей и укажешь место, где они держат Марьюшку с Павлушкой.
— А за моего родственника, убитого тобой, ты тоже рассчитаешься русскими деньгами? — зарычал абрек, глаза у него, налитые кровью, выкатились из орбит. — Как только я расправлюсь с тобой, я поеду и посажу на кол твоего сына с твоей сестрой.
Панкрат понял, что выродок в образе человеческом, пляшущий перед ним на коне, говорит правду. Если победа останется за ним, он так и поступит, потому что продолжает жить по первобытным законам своего племени. Но вокруг было много горцев, кто-то из них должен был знать о судьбе похищенных. А тейп Бадаевых почти весь состоял из кровников, значит, торг с ними был бесполезным.
— Выходи на круг, паршивый баран со шкурой в кизяках, — принял решение полковник. — Они свисают даже с твоей бороды.
— Русская свинья, я принимаю вызов, — поднял коня на дыбы родственник убитого мюрида. — Но знай, с тем проклятьем, которое я посылаю тебе, даже твой бог на небесах не примет тебя.
— Род Даргановых не брал первым греха на душу, — отпарировал Панкрат. — Это проклятье обернется против тебя самого!
— Пусть нас рассудит аллах!
— У нас есть свой Господь. Отцу и сыну!..
Два клинка скрестились в воздухе, истаяв тучами искр, гурдинская сталь ни в чем не уступала дамасской, разрубавшей железные доспехи как шкуру домашнего животного. Снова и снова вздымались они вверх, чтобы стремительно упасть вниз, нащупывая в защите противника малейшую лазейку, проскользнуть в нее и нанести врагу смертельную рану. И в который раз оказывалось, что на пути встречался все тот-же клинок. Сил у мюрида было побольше, ведь он не принимал участия в бойне, кроме того, физически он превосходил Панкрата, похваляясь широкими плечами и мощными запястьями под закатанными рукавами черкески. Сабля в пудовых кулаках казалась обыкновенной лозиной. Чего у него не было в достатке, так это ловкости и природной смекалки. Абрек обладал отменной реакцией, успевая отбить удар, но как только представлялась возможность напасть самому, он лез в драку напрямую, забывая о защите. Панкрат, сумевший подметить эту особенность, решил пойти на хитрость. В мыслях он уже отправил кровника вслед за его убитыми родственниками, примитивными как и он сам. Отскочив на несколько сажен, он окинул взглядом картину боя, выискивая главного виновника бед всей семьи Даргановых. Захарка, Петрашка и Буалок уже ввязались в бой, все трое пробивались в середину распадавшегося кольца, но перед их глазами вырастала новая стена, создаваемая абреками вокруг Ахвердилаба, правой руки Шамиля. К братьям со всех сторон спешила подмога из казаков из разных станиц, ведомых дядюкой Савелием и ищерцем Никитой Хабаровым. Но Мусы нигде не было видно, наверное, он умудрился проскользнуть за кольцо обороны и теперь устремлялся или по дороге в аул Гуниб, или спускался к реке, чтобы по ущелью направиться в одно из дагестанских селений и там переждать заваруху. А после, когда все закончится, снова вернуться в свою Чечню. Этого допустить было нельзя, главный кровник как никто другой должен был знать место, где разбойники прятали Марьюшку и Павлушку. Перед взором атамана встал образ его жены Аленушки, он знал, что она не находит себе места, на Павлушку она почему-то возлагала самые большие надежды.