Страница 4 из 8
— А позавчера вечером мистер Гантвоорт был здесь?
— Да. Он пришел в начале девятого и оставался почти до полуночи. Из дома мы не выходили.
— Сюда и отсюда он шел пешком?
— Да, насколько я знаю.
— Он вам говорил когда-нибудь, что ему угрожают смертью?
— Нет.
Она решительно качнула головой.
— Вы знаете Эмиля Бонфий?
— Нет.
— А мистер Гантвоорт не вспоминал о нем в вашем присутствии?
— Нет, никогда.
— В каком отеле остановился ваш брат в Нью-Йорке?
Беспокойные зрачки резко расширились, словно пытаясь закрыть и белки глаз. Это был первый явный признак страха, который я в ней заметил. Если бы не эти красноречивые зрачки, она могла бы показаться совершенно спокойной.
— Не знаю.
— Когда он выехал из Сан-Франциско?
— В четверг... четыре дня назад.
После ухода от мисс Декстер мы прошли в задумчивости, наверное, шесть-семь кварталов, прежде чем О'Гар прервал молчание.
— Красивенький котенок эта дамочка. Погладь ее по шерстке, и она заурчит от удовольствия, Но попробуй против шерсти, и увидишь ее коготки.
— Тебе что-нибудь говорит тот блеск в ее глазах, когда я спросил о брате?
— Что-то говорит... но я не знаю что. Надо бы его разыскать и проверить, действительно ли он в Нью-Йорке. Если братец находится там сегодня, то совершенно очевидно, что он не мог быть здесь вчера. Даже почтовый самолет проделывает это расстояние за двадцать шесть — двадцать восемь часов.
— Проверим, — согласился я. — Похоже, Креда Декстер не так уж уверена, что ее родственничек не приложил руку к убийству. У нас тоже нет уверенности, что этому Бонфий никто не помогал. Но мне кажется маловероятным, чтобы сама Креда участвовала в преступлении. Она знает, что завещание еще не подписано. Глупо было бы таким образом избавляться от 750 тысяч долларов.
Мы отправили довольно длинную телеграмму в нью-йоркское отделение и заглянули в агентство посмотреть, не пришли ли ответы на те депеши, которые я выслал ночью.
Оказалось, пришли.
Ни одного человека из тех, чьи имена стояли рядом с именем Гантвоорта в отпечатанном на машинке списке, обнаружить не удалось. Не удалось даже напасть на след кого-нибудь из них. Два адреса вообще были ошибочные — на указанных улицах не существовали дома под такими номерами. Ни сейчас, ни когда-либо в прошлом.
Остаток дня мы с О'Гаром провели, путешествуя по улицам между домом Гантвоорта на Ращен Хилл и квартирой Декстеров. Мы расспрашивали каждого, кто попадался по дороге — мужчин, женщин, детей, которые жили, работали или отдыхали на протяжении трех маршрутов, одним из которых мог воспользоваться убитый.
Никто не слышал выстрела Эмиля Бонфий позавчера вечером. Никто не видел ничего подозрительного в ночь убийства. Никто также не заметил, как покойный садился в автомобиль.
Затем мы отправились в дом Гантвоортов и еще раз опросили Чарльза, его жену и всех слуг — и ничего нового не узнали. Насколько им было известно, ничто из вещей убитого не пропало — ничто, настолько маленькое, чтобы его можно было спрягать в каблуке штиблета.
Обувь, которую Леопольд Гантвоорт носил в тот день, была одной из трех пар, сделанных по заказу в Нью-Йорке два месяца назад. Он мог оторвать каблук левого штиблета, выдолбить его так, чтобы там поместился небольшой предмет, а потом снова прибить на место. Уиппл, однако, решительно утверждал, что наверняка заметил бы следы подобных манипуляций, особенно в исполнении непрофессионала.
Исчерпав все возможности в этой области, мы вернулись в агентство. Только что пришла телеграмма из нью-йоркского отделения, в которой сообщалось, что Эмиль Бонфий не фигурировал в списках пассажиров ни одного из пароходов, прибывших из Англии, Франции или Германии за последние шесть месяцев.
Агенты, которые прочесывали город в поисках Эмиля Бонфий, вернулись с пустыми руками. Они обнаружили и допросили одиннадцать человек, носящих эту фамилию, в Сан-Франциско, Окленде, Беркли и Аламеде. Опросы подтвердили алиби всех одиннадцати. Никто из них не знал Эмиля Бонфий. Проверка отелей тоже ничего не дала.
Мы с О'Гаром отправились на ужин — молчаливую, прошедшую в подавленном настроении трапезу, в течение которой мы вряд ли обменялись и полудюжиной слов, а потом вернулись в агентство, куда тем временем принесли еще одну телеграмму:
«Мэдден Декстер прибыл сегодня утром в отель „Макэлпайн“ с доверенностью на продажу акций Гантвоорта в Б. Ф. Ф. „Айрон Корпорейшен“. Отрицает, что знаком с Эмилем Бонфий и что знал об убийстве. Собирается закончить дела завтра и вернуться в Сан-Франциско».
Я позволил листку бумаги, на котором расшифровывал депешу, выскользнуть из моих пальцев; мы сидели в апатии друг напротив друга, тупо глядя пустыми глазами друг другу в лицо поверх моего стола, слушая, как грохочет ведрами уборщица в коридоре.
— Забавная история, — сказал наконец О'Гар словно сам себе.
Я кивнул. Действительно, забавная.
— У нас есть девять ключей к разгадке тайны, — продолжал он после паузы. — Девять следов, и ни один из них никуда не ведет.
Первый: Гантвоорт позвонил в сыскное агентство и сказал, что некий Эмиль Бонфий, с которым у него был давний конфликт в Париже, прислал ему письмо с угрозами и стрелял в него.
Второй: пишущая машинка и тот факт, что и письмо, и список имен напечатаны именно на ней. Мы все еще пытаемся определить ее происхождение, но на данный момент безуспешно. Да и вообще, что это, черт возьми, за оружие? Может быть, Бонфий взбесился и огрел Гантвоорта первым, что ему попалось под руку? Но откуда она взялась в краденом автомобиле? И зачем кто-то спилил ее номер?
Я покачал головой в знак того, что понятия не имею, и О'Гар продолжал перечислять ключи к загадке, имеющиеся в нашем распоряжении:
— Третий: письмо с угрозами, о котором Гантвоорт говорил по телефону.
Четвертый: две пули с крестообразным распилом.
Пятый: шкатулка для драгоценностей.
Шестой: прядь светлых волос.
Седьмой: тот факт, что кто-то забрал левый штиблет убитого и застежки от его воротничка.
Восьмой: найденный рядом бумажник с двумя десятидолларовыми банкнотами, тремя вырезками из газет и списком имен.
Девятый: обнаружение на следующий день штиблета, недостающих застежек и еще четырех других, а также ржавого ключа, причем все это было завернуто в филадельфийскую газету пятидневной давности.
Вот и все наши следы. Если они вообще о чем-то говорят, то исключительно о том, что Гантвоорт украл какую-то вещь у некоего Эмиля Бонфий в Париже в 1902 году, а теперь тот приехал за этим предметом. Вчера вечером он увез Гантвоорта в украденном автомобиле, захватив с собой — бог знает для чего — пишущую машинку. Гантвоорт затеял с ним ссору, в ходе которой Бонфий раскроил ему череп этой самой машинкой, а потом обыскал карманы убитого, скорее всего, ничего оттуда не взяв. Он решил, что нужная ему вещь должна находиться в левом штиблете Гантвоорта, поэтому и унес штиблет. Затем... но это ничего не объясняет: ни исчезновения застежек от воротничка, ни списка несуществующих лиц...
— А вот как раз и объясняет, — прервал я его, распрямляясь и умнея на глазах. — Это будет наш десятый ключ, которым мы отныне и будем пользоваться. Тот список, исключая фамилию и адрес Гантвоорта, полностью вымышлен. Наши ребята обязательно отыскали бы хоть одного человека из тех пяти, если бы они существовали в действительности. Но они не нашли и следа этих людей. К тому же в двух адресах указаны ошибочные номера домов.
Кто-то сочинил этот список, положил его в бумажник вместе с вырезками из газет и двадцатью долларами... для большей правдоподобности... и подбросил возле машины, с целью запутать полицию. А если так, то ставлю сто против одного, что и все остальное тоже мистификация.
С этой минуты я буду считать наши девять красивых ключиков девятью ложными следами. И пойду в обратном направлении. Я начну искать человека, чье имя не Эмиль Бонфий, чьи инициалы не соответствуют буквам Э. Б., не француза, который не был в Париже в 1902 году. Человека, у которого не светлые волосы, который не носит револьвер калибра 9,1 мм, не интересуется разделом личных объявлений в газетах. Человека, не убивавшего Гантвоорта из-за какой-то штуки, которую можно спрятать в штиблете или на застежке от воротничка. Я начну охоту за кем-то совершенно другим.