Рейтар

Кошма подо мной превратилась в ковер-самолет, но не так, страшновато переворачиваясь, как бывает у впервые напившегося вина юнца, словно норовя его поставить вверх ногами, а словно теряя вес, взлетая над душистой ночной степью, в которой горели зингарские костры и наперебой пели цикады.

Глава 8

«Ты куда это собрался?» — вдруг спросил ехидный голос в мозгу.

«Уйди, зараза» — отмахнулся я от голоса.

Кошма куда-то летит, темная земля уже совсем далеко внизу. Даже костер виден как крошечная одинокая звезда на бескрайнем черном небе.

«Не бойся» — вдруг сказал голос, любимый и нежный. — «Мы с тобой».

— Ты? Здесь?

— А разве здесь плохо? — спросила жена, усаживаясь на траву.

Широкое поле над излучиной чистой реки. Жаворонки в безоблачном небе, и в душистых травах им подпевают кузнечики.

— Дети?

— Вон они, видишь? — указала она нежной загорелой рукой.

Олвин купал Шутника, загнав его по колени в прозрачную воду. Конь шалил, пугался щекотки и все время норовил слегка ущипнуть губами сына, за какую привычку и получил свое прозвище. Лиана с кошкой на руках стояла на берегу, глядя как возится в чистом речном песке маленький Дим.

— А где мы?

— А ты не догадываешься? — улыбнулась она, сверкнув жемчужными зубами.

— И давно?

Она не ответила на вопрос, чуть приподняв брови. Затем сказала:

— Смотри, что у меня.

На уже расстеленной на траве накидке появилась корзинка, сплетенная из разноцветной лозы, откинулась крышка. Рука жены нырнула внутрь и вытащила оттуда два яблока, чудесных даже в с виду, золотисто-красных.

— Хочешь? — спросила она.

— А почему бы и нет? — ответил я, чувствуя, как тепло и хорошо становится на душе.

— Давай руку, — сказала она и я протянул свою левую, разрезанную наискосок по ладони кинжалом.

— Ой, вот как… — вроде как даже озадачилась она. — Тогда подожди. Ты что мне обещал?

— Когда? — чуть поразился я вопросу. — Я много что обещал тебе в этой жизни.

— Вот глупый! — засмеялась она. — Когда в храме нас мужем и женой объявили! Тогда что обещал? Все остальные обещания ерунда по сравнению с этим.

— Ну как что! — я даже приподнялся на локте возмущенно. — Любить и беречь.

— До каких пор?

— Пока нас не разлучит смерть.

— Тебя обманули, — сказала она, откусив от яблока и протягивая его другой стороной мне. — Смерть никого не разлучает, если он того не заслуживает. Смерть — это судья справедливый, тот, кого не обманешь. Видишь, и мы остались с тобой.

— Я проснусь? — спросил я.

— Конечно, — ответила она. — Но мы-то все равно будем тебя ждать. Здесь времени нет и здесь хорошо. И дети счастливы. Только смотри, не промахнись мимо этого места. Судья не любит нарушенных обещаний, а ты…, - она снова взяла меня за надрезанную ладонь, — … ты взял еще одно, такое же большое, как то, что сказал тогда в храме. И запечатал своей кровью. Ты понял?

Я лишь молча кивнул, наблюдая, как разрез на руке наливается огнем, словно лава проступает в щели в земле.

— Ты всегда был понятливым, — снова серебристо засмеялась она, и вдруг рванула на груди легкое платье, как-то сразу оставшись обнаженной. — Иди ко мне тогда, я ведь так по тебе скучала.

— А дети?

— Здесь высокая-высокая трава, которая скроет все, что ты захочешь скрыть. — улыбнулась она. — Иди ко мне. И поцелуй.

Глава 9

Черное небо, одинокая звезда костра, запах травы, другой, не такой как там, где мы только что с женой любили друг друг-друга, и запах женщины. И голая стройная спина, выбирающаяся из фургона, черные как смоль длинные волосы, рассыпавшиеся по плечам.

— Ты…, - растерянно спросил я.

Женщина обернулась, превратившись в красивую девчонку лет восемнадцати, белозубо улыбнулась, сверкнула черными как угли глазами, хихикнула и сказала, сделав странный жест рукой:

— Спи, вольный!

И я уснул, мгновенно, без сновидений, успокоенный и уверенный в том, что мне надо делать. А проснувшись поутру, нашел у себя в руке красно-золотое яблоко, правда не надкушенное.

— Второе? — спросил я себя с недоумением.

Надкусил его и удивился, что даже яблоко пахнет степными травами. И съел его без остатка.

Глава 10

Утром я понял, что пошел на поправку. Черный гной боли ушел из души, оставив заживающий, налившийся жарким огнем шрам. Не было больше сомнений, что нужно делать, надо было просто ехать и делать. Делай что должно, и будь что будет, а мои все равно меня дождутся, если я их не подведу.

Я встал на ноги окончательно. А на следующий день уже пересел в седло Кузнеца, и поехал рядом с фургонами. Красный Ар и старик только лукаво щурились, глядя на меня и обменивались фразами на непонятном мне зингарском языке. А я украдкой заглядывал в фургоны, желая увидеть ту, кто приходил ко мне ночью, и не находил. И все больше убеждался в том, что она мне привиделась.

На границе степи и плоских приморских гор на табор попытались напасть какие-то оборванцы, но зингары оказались не лыком шиты. Похватав из фургонов длинные однозарядные винтовки, они открыли ответную стрельбу, быстро разогнав нападавших, да и я сделал с десяток выстрелов, кого-то подстрелив.

— Совсем выздоровел, взводный, — сказал Ар, снова усаживаясь на облучок и указав на место справа от фургона, приглашая меня к разговору.

— Да похоже на то, спасибо напитку твоему, — сказал я, пристраиваясь поближе.

— А что напиток? — даже удивился он. — Напиток простой, там лишь травы степные, а степь — это воля. Ты вольный, и мы вольный народ, это наш напиток. А что он тебе показал, мне не ведомо, это только тебе знать.

— Скажи, а в таборе есть девчонка, лет восемнадцать с виду, красивая, глазастая, длинные волосы до пояса.

— Одета как? — деловито спросил зингар.

— Гхм… одета? — растерялся я, — Да я ее неодетой видел. А так красивая, справная, как жена моя была до свадьбы.

— Может ты свою жену во сне и видел? — захохотал зингар. — А по описанию твоему, друг, так половина девчонок в таборе похожа. Нет, не видел такой, не скажу.

— Ну, может и приснилась, — согласился я.

К предместьям Свободного города Рюгель подошли на следующий день. И там же я увидел море, которое в последний раз видел только на княжеской службе, голубое, бескрайнее, переливающееся белым жемчугом пены по синей скатерти, пахнущее йодом и свежестью.

Сначала показались предместья из глинобитных домиков, затем дома каменные, покрепче, а ближе к морю, на холме, стояла могучая каменная крепость, в бойницах которой виднелись серьезные пушки. Такую брать — кто хочешь зубы обломает. Такие стены и осадная артиллерия не возьмет. Свободные купеческие города были богаты и держали немалые наемные полки, в которые с охотой шли жители северных и предгорных княжеств, соблазненные хорошей платой и не убоявшиеся опасностей и суровой дисциплины. Эти самые города еще и объединяться могли для большой войны. Но вообще купечество было неагрессивным, предпочитая торговать и приумножать богатство, которым ссужали под процент окрестных князей, и которые ссуды те тратили на закупку товаров все у тех же купцов. Ну и товар сам производился в этих городах, в княжествах все больше крестьяне трудились, кормили всех.

— Тут попрощаемся, друг вольный, мастер Арвин, — сказал Красный Ар. — Дальше в городе нам делать нечего. А ты езжай, у тебя свой путь, мы тебе мешать только будем. За лошадку спасибо, у меня на ней дочь ездить будет, тебя благодарила.

Я обернулся на стук копыт и чуть не вывалился из седла. На Голубке сидела девчонка, та самая, из моего сна. Хоть нижняя часть лица ее была прикрыта шемахом, глаза перепутать я не мог, я никогда их не забуду. Да и все остальное — зингарки ходят в шароварах и маленьких блузках, сверкая голым пузом и спиной.

— Прощай, мастер Арвин, — ехидно ухмыльнулся цыган, и табор тронулся с места.