Страница 83 из 120
— Хорошо, господин… Филипвиль, так, кажется, зовут тебя? Ты очень неопытный продавец или считаешь меня слишком глупым покупателем, если думаешь соблазнить меня теми же товарами, которые мне уже раз не понравились. Перемена, новизна — вот, друг мой, основание торговли; твои ланкастерские товары ценились в свое время; я покупал их так же, как и другие, и, вероятно, дорого платил за них. Но теперь везде вошли в моду иоркские.
— Может быть, между чернью, — сказал граф Оксфорд, — но для таких душ, как у вашего высочества, верность, честь и правдолюбие — драгоценности, которых никакая перемена образа мыслей или вкуса не в состоянии вывести из моды.
— Говоря правду, благородный Оксфорд, внутренне, в глубине души, я еще чту эти старомодные добродетели, и потому-то я так уважаю тебя, который всегда ими отличался!.. Но положение мое очень затруднительно, и если я сделаю ошибку в эту критическую минуту, то, может быть, разрушу цель, к которой стремлюсь всю жизнь. Заметь хорошенько мои слова, господин купец. Сюда прибыл твой старый соратник Блакборн, которого называют Эдуардом Йоркским и Лондонским. Он явился с таким запасом луков и копий, какого никогда еще не было во Франции со времен короля Артура; он предлагает мне участие в своем торге, или, говоря прямо, вызывается действовать заодно с Бургундией, с целью выгнать из норы эту старую лисицу Людовика и прибить к дверям конюшни его шкуру. Словом сказать, Англия, приглашая меня вступить с ней в союз против моего хитрейшего и непримиримейшего врага, короля французского, дает мне способы разорвать цепь подданства и возвыситься в степень независимого государя. Как ты думаешь, благородный граф, могу ли я противиться такому обольстительному соблазну?
— Вам следует предложить этот вопрос кому-либо из ваших бургундских советников, — сказал Оксфорд, — так как он совершенно уничтожает успех моего поручения, и я не могу беспристрастно отвечать на него.
— Однако, — продолжал Карл, — я спрашиваю тебя как благородного человека, что ты можешь сказать против сделанного мне предложения? Скажи мне твое мнение, и скажи откровенно.
— Государь! Мне известно, что ваше высочество никогда не сомневается в успехе дела, на которое вы раз уже решились. Однако хотя такое качество и свойственно принцу, хотя оно иногда содействует исполнению его предприятий, как это неоднократно и случалось, но бывают такие обстоятельства, в которых, держась упорно раз намеченной цели единственно потому, что мы на нее уже решились, мы стремимся не к успеху, а к гибели. В самом деле, взгляните теперь на эту английскую армию: зима наступает… и где же разместите вы эту армию на зимние квартиры? Как ее кормить? Кто станет ей платить? Угодно ли будет вашему высочеству принять на себя все издержки и хлопоты, чтобы подготовить ее к походу будущей весной? Вы можете быть уверены, что английская армия никогда не бывала и не будет в состоянии воевать, пока не проведет вне своего острова некоторое время, чтобы приучиться к военной службе. В целом свете нет людей, более способных к военному делу, но они теперь еще не настоящие воины, и вашему высочеству придется обучать их за свой счет.
— Если бы и так, то все-таки я полагаю, что в Нидерландах будет чем прокормить этих объедал несколько недель, что найдутся деревни, чтобы разместить их по квартирам, офицеры — чтобы приучить их к военной дисциплине, и палачи — чтобы смирять непокорных.
— Но что будет потом? Вы идете на Париж, присоединяете к похищенной Эдуардом короне еще одно государство; возвращаете ему все области, которыми Англия когда-либо владела во Франции, в Нормандии, Мене, Анжу, Гасконии и повсюду в иных местах. Можете ли вы надеяться на этого самого Эдуарда, когда вы увеличите его могущество и сделаете его гораздо сильнее Людовика, для низвержения которого вы соединились?
— Клянусь Святым Георгием! Я не стану скрывать от тебя: этот вопрос меня очень тревожит. Хотя Эдуард мне и шурин, но я не такой человек, который стал бы искать чего-либо через жену.
— И время, — продолжал Филипсон, — очень часто доказывало, что родственные узы мало предохраняют от величайшего вероломства.
— Правда твоя, граф. Кларенс изменил своему тестю; Людовик отравил своего брата… Семейные связи!.. Они еще действуют на частного человека, в его домашнем кругу, но их не сыщешь ни на поле сражения, ни в пышных чертогах. Я очень хорошо знаю, что родство мое по жене с Эдуардом мало бы мне помогло в случае нужды. Надеяться на него было бы то же, что сесть верхом на необъезженную лошадь, взнуздав ее женской подвязкой. Но что же из всего этого выходит? Эдуард воюет с Людовиком, и для меня все равно, кто бы из них ни остался победителем, потому что через ослабление того или другого я сделаюсь сильнее. Англичане будут бить французов своими длинными стрелами, а французы исподволь ослабят, погубят, истребят английскую армию. Весной я выступлю в поле с войском сильнее их обоих, и тогда Св.Георгий да будет заступником Бургундии!
— А если ваше величество соблаговолите хоть немного помочь благороднейшему делу, то небольшая сумма денег и отряд геннегауских копейщиков, которые приобретут себе в этом деле и славу и добычу, будут достаточны для возвращения потомку Ланкастерского дома, неправильно лишенному престола, законно принадлежащего ему по рождению наследия.
— Кажется, любезный граф, — заметил герцог, — ты прямо приступаешь к делу; но мы видали столько превратностей судьбы относительно Йорков и Ланкастеров, что, поистине, не знаем, кому из них небо предоставило правую сторону и кому народная любовь вручила власть; у меня совершенно кружится голова от этих необыкновенных переворотов, происходящих в Англии.
— Это доказывает, государь, что перевороты эти еще не кончились и что ваша великодушная помощь может доставить правому делу решительный перевес в успехе.
— Вы, господа англичане обеих партий, слишком самолюбивы, полагая, что дела вашего безумного острова столько же занимательны для целого света, как для вас самих. Ни Иорк, ни Ланкастер, ни брат Блакборн, ни родственница моя Маргарита Анжуйская даже при содействии Джона де Вера не проведут меня. Сокола не приманивают пустыми руками.
Оксфорд, отлично знавший нрав герцога, предоставил ему полную свободу излить свое негодование, возбужденное в нем мыслью, будто бы ему осмеливаются предписывать, что ему делать и как вести себя; наконец, когда он замолчал, граф хладнокровно сказал:
— Точно ли я слышу благородного герцога Бургундского?.. Того, с кого берут пример все рыцари Европы?.. Он ли это говорит, что не находит никакой причины, чтобы решиться помочь злополучной королеве и содействовать восстановлению павшего царственного дома? Разве здесь не предвидится обильная жатва добычи и почестей? Разве не ждет слава того государя, который один в этом испорченном веке соединит долг великодушного рыцаря с долгом великого монарха…
Герцог прервал графа, ударив его по плечу:
— Не забывай также пятисот музыкантов короля Рене, которые запищат на своих дудках, восхваляя меня и своего старого Рене, причем он, слушая их, воскликнет: «Славно воевал, герцог! Славно играете, музыканты!» Одно скажу тебе, Джон Оксфорд: когда мы с тобой носили еще юношеское оружие, то слова: рыцарская честь, любовь красавиц, слава и прочее — были очень приличными символами, вырезанными на наших белоснежных щитах, и довольно достаточным поводом, чтобы идти в бой; да и теперь еще, хотя я уже устарел для этих дурачеств, однако на турнире все еще не откажусь, как истинный рыцарь, пожертвовать собой. Но когда приходится выдавать большие суммы денег и отправлять за море флот, тогда мы должны представить нашим подданным более благовидные предлоги, вовлекая их в войну; мы должны указать им какую-нибудь цель, клонящуюся к общественному благу или хотя бы к нашей собственной выгоде. Таково положение дел в свете, и, говоря истинную правду, Оксфорд, я намерен идти по этой дороге!
— Боже сохрани, чтобы я стал приглашать ваше высочество действовать иначе как для блага ваших подданных. Деньги, которых мы просим, не подарок, а только заем. Маргарита охотно оставит в залог эти драгоценности, цена которых, я полагаю, известна вашему высочеству.