Страница 74 из 120
— Вы оба за ужином достаточно забавлялись на мой счет, когда меня брала охота самой принести, что мне было нужно, вместо того чтобы ждать, пока Вилли найдет время мне услужить. Теперь вы смеетесь надо мной потому, что я называю вас теми именами, которые даны вам во святом крещении, и говорю «ты» молодому человеку и молодой девице, что говорю я и тогда, когда, стоя на коленях, обращаюсь к Богу. Но, несмотря на все ваши новые затеи, скажу вам, что оба вы настоящие дети, которые сами не знают, что делают, и теряют в шутках время, которое дано им теперь затем, чтобы устроить их собственное счастье. Не хмурьтесь так, госпожа баронесса; я слишком часто смотрела на гору Пилата и привыкла не пугаться сердитого взгляда.
— Молчи, Аннета, — сказала баронесса, — или уйди из комнаты.
— Если бы я не любила вас больше самой себя, — сказала упрямая и отважная Аннета, — то я тотчас вышла бы не только из этой комнаты, но даже из замка, и оставила бы вас здесь хозяйничать с вашим любезным управителем, Отто Шрекенвальдом.
— Если не из дружбы, то по крайней мере хотя бы из благопристойности и человеколюбия молчи или выйди вон!
— Нет, — сказала Аннета, — стрела моя уже пущена; впрочем, я ведь только намекнула о том, что все твердили на Гейерштейнском лугу в тот вечер, как Бутишольцский лук был натянут. Вы знаете, что старинное пророчество говорит…
— Замолчи! Замолчи ради Бога, или мне самой придется бежать отсюда, — сказала молодая баронесса.
— В таком случае, — сказала Аннета, понизив голос и как бы испугавшись, чтобы госпожа ее действительно не удалилась, — если уж вам приходится бежать, то надобно уступить необходимости, потому что за вами никто не поспеет. Знаете ли вы, господин Артур, что госпоже моей надобно бы иметь у себя в услужении не простую девушку из плоти и крови, как я, а какую-нибудь нимфу, напитанную одним воздухом. Поверите ли вы? Многие думают, что она по своему происхождению в родстве с духами стихийными и оттого-то она застенчивее прочих девушек нашего мира.
Анна Гейерштейнская очень обрадовалась случаю прекратить разговор, который завела ее своенравная горничная, и направить его на предмет не столь щекотливый, хотя и близко касающийся баронессы.
— Господин Артур, — сказала она, — отчасти в праве иметь относительно меня странные подозрения, на которые ты, по глупости своей, намекнула и которым верят глупцы в Германии и Швейцарии. Признайтесь, господин Филипсон, что вы составили обо мне удивительное заключение, увидев меня, прошедшую мимо вас, когда вы вчера ночью стояли на часах у Графелустского замка.
Воспоминание обо всех обстоятельствах, так сильно поразивших его в то время, смутило Артура, и он с большим трудом принудил себя к ответу, который проговорил невнятно и без всякой связи…
— Признаюсь, что я слышал… то есть Рудольф Донергугель рассказывал мне — но чтобы я поверил, что вы не христианка…
— А!.. если это говорил вам Рудольф, — прервала Аннета, — то вы, вероятно, слышали все, что только можно сказать дурного о моей госпоже и о ее предках. Он один из тех, которые отыскивают пороки в товарах, которые они сами собираются купить, и бранят их затем, чтобы отбить других покупщиков. Он, конечно, рассказал вам чудную волшебную повесть о бабушке госпожи моей; и действительно, судя по всем обстоятельствам, вы могли подумать…
— Нет, Аннета, — сказал Артур, — все, что говорят о твоей госпоже странного и непостижимого, я считаю не имеющим ни малейшей вероятности.
— Мне кажется, что вряд ли это так, — прервала Аннета. — Я очень подозреваю, что мне гораздо было бы труднее привести вас сюда в замок, если бы вы знали, что приближаетесь к жилищу «Огненной Нимфы», или «Саламандры», как называют ее бабушку, не говоря уже о том, что вам было бы неприятно увидеть внучку Огненной Девы.
— Замолчишь ли ты наконец, Аннета? — сказала баронесса. — Если уж судьба привела нас здесь увидеться, то я не пропущу случая объяснить нашему другу нелепость сказок, которые он слушал, может быть, с сомнением и удивлением, но не с полной недоверчивостью.
— Господин Артур Филипсон, — продолжала она, — правда, что дед мой по матери, барон Герман Арнгейм, имел глубокие сведения в высших науках и притом был председателем тайного суда, называемого священное Фем, о котором вы, верно, слыхали. Однажды вечером чужестранец, преследуемый агентами этого суда, о котором даже не должно упоминать, прибыл в замок, испрашивая себе защиты по законам гостеприимства. Дед мой, узнав, что этот человек обладает глубокой ученостью, принял его под свое покровительство и, пользуясь своими исключительными правами, исходатайствовал ему отсрочку на один год и один день для ответа на возведенное против него обвинение. Они вместе занимались науками и, вероятно, в своих изысканиях таинств природы зашли так далеко, что идти далее этого человек не может. Когда приблизился роковой день, в который гость должен был расстаться со своим хозяином, он испросил позволение привести в замок свою дочь, чтобы в последний раз проститься с нею. Она была приведена в замок секретно, и так как судьба ее подвергалась большой опасности, то барон предложил дать сироте у себя в замке пристанище, надеясь приобрести от нее еще более сведений в восточных языках и науках. Данишменд, отец ее, согласился на это и оставил замок с тем, чтобы явиться в тайный суд, имевший свое пребывание в Фульде. Что сталось после того с Данишмендом, неизвестно; может быть, он спасся благодаря ходатайству барона Арнгейма; может быть, был предан мечу и веревке. Прелестная персиянка сделалась супругой своего опекуна и покровителя. При множестве превосходных качеств, она была несколько легкомысленна. Пользуясь своим чужестранным нарядом и осанкой, она изумляла и пугала глупых немецких гусынь, которые, слыша, что она говорит по-персидски и по-арабски, были уже расположены считать ее занимающейся сверхъестественными науками. Имея пылкую и затейливую фантазию, она очень любила являться в таких видах и положениях, которые подтверждали забавлявшие ее подозрения. Не было конца рассказам, к которым она сама подавала повод. Ее первое появление в замке показалось всем весьма необыкновенным и даже чудесным. С этой ветреностью она соединяла ребяческое своенравие и, содействуя распространению повсюду самых нелепых рассказов, она в то же время заводила с особами одного с ней звания ссоры насчет знатности и первенства, которые у вестфальских дам всегда считались великой важностью. Это стоило ей жизни, так как утром в день крестин моей бедной матери баронесса скоропостижно умерла в то самое время, когда блистательное общество собралось в церкви для присутствия при обряде крестин. Полагают, что она была отравлена ядом, данным ей баронессой Штейнфельд, с которой она жестоко поссорилась, вступившись за приятельницу свою графиню Вальдштетен.
— А опал? И вода, которой ей брызнули в лицо? — спросил Артур.
— А! — отвечала молодая баронесса, — я вижу, что вы желаете узнать истинную историю моего семейства, о котором вам сообщены только баснословные предания. Когда прародительница моя лишилась чувств, то весьма естественно было брызнуть на нее водой. Что же касается опала, то мне говорили, что он действительно в эту минуту лишился своего блеска, но говорят, что таково свойство этого драгоценного камня в случае, если яд попадет на него. Причиной ссоры с баронессой Штейнфельд было отчасти и то, что, по ее мнению, прекрасная персиянка не имела права носить этого камня, который один из моих предков отнял в сражении у Требизондского султана. Все эти обстоятельства спутались в народном предании, и истинное событие превратилось в волшебную сказку.
— Но вы ничего не сказали, — заметил ей Артур, — о… о…
— О чем? — спросила его хозяйка.
— О вашем появлении в прошедшую ночь.
— Возможно ли, — сказала она, — чтобы благоразумный человек, англичанин, не мог отгадать объяснения, которое я ему сделаю, хотя, может быть, оно покажется вам несколько темным? Отец мой, принимавший, как вам известно, горячее участие в делах страны, волнуемой мятежами, навлек на себя ненависть многих могущественных особ. Поэтому он принужден делать все втайне и без нужды не показываться. Притом же, ему не хотелось встретиться с братом своим. Поэтому, при въезде нашем в Германию, он известил меня, чтобы я приготовилась прийти к нему по первому полученному от него условному знаку — этим знаком было назначено небольшое распятие, принадлежавшее моей бедной матери. В комнате, приготовленной для меня в Графслусте, я нашла этот знак при письме от моего отца, указывающем мне тайный выход, который хотя и казался крепко заделанным, но его легко было разобрать. Этим ходом я должна была выйти к воротам, отправиться в лес и найти там моего отца на том месте, которое он назначил.