Страница 120 из 165
Она, конечно, права, но на сердце от того не легче. Бенкендорф спросил у флигель-адъютанта Дурново, куда еще он возит арестованных. Оказалось, в Шлиссельбургскую крепость. Там Анненков, Арцыбашев и один из Муравьевых. В Шлиссельбурге тяжелее. Если Сержа Волконского и Михайлу Орлова упрячут туда, он намекнет государю о том, что многие ждут от него милости. Милости, а не прощения!
Да, он завершит и придаст стройность проекту. Наконец-то в России будет настоящая полиция, а не тайная канцелярия или экспедиция, пользующаяся услугами черт знает кого. Шервуд, Майборода и всякие случайные люди вроде кавалергарда Горожанского не понадобятся. С этой неслучайной мыслью он сел за стол и придвинул свечу.
С дурной стороны
Допроса Трубецкого он ждал особенно. Внешне князь держался всегда уверенно и даже кичливо, манерами подчеркивая родовитость и придворные связи. Взгляд у Трубецкого открытый, дерзкий, что при некрасивом лице придавало выражению нахальные черты. Князь Александр Николаевич Голицын, когда члены следственной комиссии рассаживались, сказал Бенкендорфу:
— Надо судить не по словам, а по делам, не по прожектам, а по поведению, не по намерениям, а по содеянному.
— Если так, — улыбнулся Бенкендорф, — то отпустить надо.
— Это почему? — удивился Голицын и перекрестился, что с ним, несмотря на демонстративную религиозность, случалось не часто.
— Да потому, Александр Николаевич, что на площадь он не явился, то есть струсил самым отъявленным образом. Как объяснить? Что за военный вождь, коли бросает войско на поле брани? О чем тут разглагольствовать? Науськивал других, а сам прятался неподалеку. — Это выше моего разумения. Так что дел за ним никаких, окромя нечистой болтовни. Я сам слышал от государя, как он ползал перед ним на коленях, вымаливая прощение. Гвардейский офицер!
Во время допроса между Бенкендорфом и Трубецким произошел короткий диалог. Бенкендорф поинтересовался, знала ли жена Трубецкого о намерениях мужа. Трубецкой, разумеется, отрицал, во что Бенкендорф не поверил. Не только милая жена знала, но и ее сестра и сам господин австрийский посланник. Однако доказать невозможно. Вот она, русская аристократия! Чуть что — убежище отыскивают в иностранных заповедниках. Какая надежда у него бродила, ежели он скрылся на австрийской территории? И в какое положение он поставил посланника? Да, наши либералы о том не думают. Восхваляя себя, опустят неугодное. Так оно, кстати, и получилось. Никто не слышал от Трубецкого внушительных разъяснений, отчего прятался в Главном штабе и лишь выглядывал, как filer, из-за угла?
Рылеев понравился еще менее Трубецкого. Из всего известного становилось очевидным, что он был настоящей душой заговора. Бумаги составлял, манифесты и предназначал Каховского для нанесения удара покойному императору. Зная нрав Каховского, убеждал и с нынешним государем расправиться.
— Это первый злодей, — сказал Голицын, когда расходились после допроса.
— Разве поэт способен быть злодеем? — иронически спросил Бенкендорф. — Поэзия есть нечто романтическое.
— Его поэзия невелика ростом, как и он сам. Вот почитайте, — И Голицын взял листок из рук Боровкова. — Смерть на дуэли своего родственника Чернова воспел. Секундантом у него состоял. Видите, что пишет: вражда и брань временщикам!
Стихи были неважнецкими, но злыми.
— Как в них все совмещается! — воскликнул великий князь Михаил. — И коммерция, и вольнодумство, и приверженность к звонкому слову!
— И опять спрятался в здании американской компании, — сказал Бенкендорф. — На площадь не явился. Никто его там не видел. А утверждает, что побежал отыскивать Трубецкого и не возвратился. Отчего? Если у мятежников безначалие, то, наоборот, должен действовать, когда не трус. Какова цена его поэзии? Что он там лепечет насчет свободы?
Вышли в морозную ночь. Сев в карету, Бенкендорф вспомнил и другие стихи Рылеева. Младшая падчерица Элен, страстная охотница до разного рода чтения, выписывала «Полярную звезду», где он и прочел вместе с женой, не пропускавшей никаких сведений о Малороссии: «Пора! — мне шепчет голос тайный. — Пора губить врагов Украйны!» Известно мне: погибель ждет того, кто первый восстает на утеснителей народа — судьба меня уж обрекла. Но где, скажи, когда была без жертв искуплена свобода?»
Стихи кое-как запомнились, ибо читаны были недавно. Однако ничего общего с разбойником Наливайко у Рылеева нет. Робок, слезлив и в то же время высокопарен. Спрятался у себя в злодейском месте, где и происходили тайные сборища. На одного поручика Оболенского и свалили. Тот хоть не прятался. Сбежал, правда, из первых и укрылся у приятеля. Однако вел себя как человек военный, если военным можно назвать офицера, замахнувшегося на генерала той же армии, где давал присягу. Поэты, конечно, владеют пером, но гражданских чувств от них не жди. Поэтам легче возбуждать публику, чем обыкновенному жителю, у которого речь не льется потоком. Бенкендорф не относился к поэзии с предубеждением. В России есть знаменитые поэты. Жуковский, например. Василий Пушкин ему нравился. А племянник — нет. И недаром стихи Александра Пушкина все чаще мелькают в показаниях. То какая-то ода «Вольность», то «Деревня», то «Кинжал». На фамилию Пушкина он натыкался неоднократно. Она вызывала раздражение. Кишиневские и одесские похождения сосланного поэта стали недавно известны в подробностях. Его друг Воронцов пал жертвой происков Раевского — этого завистника и клеветника — и его конфидента Пушкина. Жаль, что и Елизавету Ксаверьевну замешали. Ну да женщины падки на литературную славу: красота блекнет, а рифмы — нет.
Не причастен ли Пушкин к заговору? Что это за поэты, Бог мой! Верткие, все в долгах, якшаются черт знает с кем! Гёте — иное дело! Он дважды посещал великого немца. Чистенький дом, супруга. А какой сад! И какая в том саду беседа! Какие скульптуры! Гёте. Виланд. Шиллер. Совершенно другое дело! Они не войдут ни в какие заговоры, не пойдут драться на дуэлях и подговаривать других на убийство.
Пошлее прочих оказался Якубович. А еще нижегородский драгун! Бенкендорф имел слабость к драгунам со времен войны. Император знал, что Якубович предлагал разбить кабаки и, опоив солдат казенкой, идти ко дворцу на расправу. Кабаки — хуже нет. Опьяневшая толпа на все способна. Опыт французской революции показал. Бочки с вином на площади — и Бастилии как не бывало! Ну а дальше что?! Кровь и слезы. Гильотина. И эшафот — лучше театра.
Трубецкой юлил и уклонялся. Рылеев отвечал на вопросы по возможности кратко. Но тот и другой понимали, где находятся. А Якубович нет. В уме поврежден, что ли? Он пытался утаить истину и отвести от себя беду за счет других больше, чем Трубецкой и Рылеев. Откровенность не самая сильная черта характера. Черная повязка на лбу, покрывающая рану, полученную на Кавказе, придавала ему героически-зловещий облик. Взмах рук, как у орла крыльев. Голос хриплый, тяжелый и грубый. Объяснение поступков нелепо и вымышлено в ту секунду, когда он открывал рот.
Словом, он производил пренеприятнейшее впечатление. Выйдя без приглашения в центр зала и трубным гласом прикрыв возможность задать положенный вопрос, он ораторствовал до тех пор, пока не оборвали:
— Цель наша была: благо отечества. Нам не удалось — мы пали. Но для устранения грядущих смельчаков — нужна жертва. Я молод, виден собою, известен в армии храбростью. Так пусть меня расстреляют на площади подле памятника Петра Великого!
Однако каков?! Ни больше ни меньше: у памятника Петра Великого! Существо этих людей — во многом актерство. Даже если стать на их преступную точку зрения, то получается, что они хотели действовать энергично. Однако того не произошло. Попав в силки, бросились в рассуждения о пользе жертвы во имя свободы.
Какова же цена жертвы? Велика ли? Если сведения о Пестеле верны и он крепко замешан, что выяснится скоро и окончательно, то жертвой, очевидно, он считал и дружбу с графом Виттом, которого желал соблазнить, чтобы проникнуть в Южные поселения и там развернуть пропаганду собственных идей. А чтобы Витта прочнее привязать, соглашался жениться на его дочери — старой деве, рябой да вдобавок не блиставшей умом.